Он отъезжает, любви гостя не хочет мешать.
Времени царь не имел, чтоб Критское царство увидеть,
Раньше удобней! О вот дивный по хитрости муж!
Он, уходя, говорил: «Еще поручить остается,
Чтоб об Идейском за нас госте заботилась ты».
Ты порученье, клянусь, забыла отбывшего мужа,
Нет и малейшей в тебе думы о госте твоем.
Или, ты думаешь, он, человек без сердца, Елена,
В силах достойно сознать этой дары красоты?
Нет, и не ведает он; и, если б великим считал он
Счастье свое, так его-б вверить чужому не смел.
Если ж ни голос тебя, ни пыл мой увлечь не умеет,
То снисхожденье его нас заставляет сойтись:
Или мы будем глупцы, его самого превосходней,
Если надежное столь время бесплодно пройдет.
Вводит любовника он едва не своими руками,
Пользуйся ж ты простотой и порученьем его.
В долгие ночи одна лежишь на пустой ты постели,
Также лежу одинок я на постели пустой.
Общие радости нас пускай сочетают обоих;
Полдня блистательней нам станет желанная ночь.[198]
Тут я тебе поклянусь какими угодно богами,
Брака священный союз клятвой тебе закреплю.
Тут я, коль только моей нелживо души упованье,
Смело добьюся, чтоб ты в царство мое прибыла.
Если же стыдно, чтоб вслед за мной не считали бежавшей,
Сам преступленья того буду виновником я.
Следую братьев твоих деянью, деянью Эгида, —
И к убежденью пример ближе не может и быть.
Те двоих Левкиппид, Тезей же тебя похищает,[199]
Пусть же четвертым меня станут примером считать.
Флот Троянский со мной, людьми и снарядом богатый,
Легкий готовят уж путь ветер ему и весло.
Ты царицей пойдешь великой по градам Дарданским,
И за богиню тебя новую встретит народ;
Где лишь направишь стопы, огни корицей запахнут,
И по кровавой земле мёртвые жертвы падут.
Встретят дарами отец и братья и с матерью сестры,
Все Илионки почтят, целая Троя тебя.
Ах, и малую часть грядущего чуть открываю.
Больше получишь, чем здесь наше посланье сулит.
И не страшися, что вслед за нами жестокие войны
Вспыхнут, что Греция вся силы свои соберет.
Скольких похитили жен, – кого ж добывали войною?
Верь мне, пустые одни страхи волнуют тебя.
Так Аквилон повелел, и взяли Орифию[200] деву, —
Что же? Не тронут войной берег Бистонии был.
В новой ладье Фазийку[201] Язон увез Пагазейский,
Волхов рука не вредит и Фессалийской земле.
Так похититель и твой, Тезей, Миноиду[202] похитил,
Но не сзывает Минос Критян к войне никакой.
Знать, опасенье всегда сильнее опасности самой;
Любо бояться подчас, – но уж позорно дрожать.
Если желаешь, представь, что грозно война, разгорится, —
Силы ведь есть и во мне, стрелы разят и мои.
И Азиатская рать не менее родины вашей,
Столько бойцов у нее, столько и бранных коней.
И не сильнее в груди Менелая Атрида отвага,
Чем у Париса, в бою я ли ему уступлю?
Отрок едва, воротил я скот уведенный,[203] побивши
Ворогов, и потому имя свое получил;
Отрок едва, молодежь в бою победил разнородном,
Илионея средь них и Деифоба[204] сразив.
И не подумай, что я в бою рукопашном лишь страшен:
Прямо в желанную цель наша вонзится стрела.[205]
Эти ли мужу придашь деяния юности ранней,
Иль ополчишь ты его славным искусством моим?
Если ж и всем оделишь, не дашь ему Гектора в братья,
Он же в сраженьях один равен бойцам без числа.
Силы не знаешь моей, моим обманулась ты видом,
Где тебе ведать, с каким та обручишься борцом.
Знай же, совсем за тебя войны не поднимут тревожной,
Или ж уступит мечам нашим Дорийская рать.
Я ль недостойным сочту поднять за такую супругу
Меч свой? Великая нас двинет награда на бой!
Ты же, когда за тебя вселенная вся в состязанье
Вступит, навеки предашь имя потомству свое.
Только надейся смелей и, выйдя отсюда с богами,
С полною верою жди всех обреченных даров.
XVI
Елена
Ныне, когда мне глаза твое оскорбило посланье,
Не отвечать ничего я за тщеславье сочла.
Ты ли дерзаешь, пришлец, оскверняя святыню приюта,
Верность законной жены на искушенье склонять?
Видно тебя для того проплывшего бурное море
Берег Тэнарский приял в мирную пристань свою,
И хоть из чуждого ты и дальнего племени прибыл,
Не заградил пред тобой царский дворец наш дверей,
Чтобы услуге такой наградою стала обида?
Кем же вступал ты тогда, гостем иль ворогом к нам?
О, без сомненья, при всей справедливости жалобы пашей,
Грубой ее назовет, глупою твой приговор.
Пусть и глупая я, но только стыда не забуду,
Только бы жизни моей дни протекли без пятна.
Если не сумрачен взор у нас и лицо не надменно,
Если сижу не кичась, строгих не хмуря бровей,
Слава, однако светла; досель без вины прожила я,
И любовника нет, кто похвалился бы мной.
Тем удивленье сильней, откуда такая надежда,
И почему на мое ложе рассчитывал ты.
Иль оттого, что герой Нептунов[206] нанес нам насилье,
Раз увлеченную – вновь мыслил увлечь ты легко?
Я бы виновна была, когда бы меня обольстили,
Но в похищеньи одно было моим – не желать.
И преступленьем плода желанного он не добился,
Только смущенье и страх я потерпела тогда.
Разве лобзанья два-три сорвал он борьбой воспаленный,
Большого ж он ничего не получил от меня.
Ты же, в бесстыдстве своем, на том помириться не хочешь;
Боги благие! ничем не был с тобою он схож.
Чистой меня воротил, и скромность вину умалила,
И очевидно в своем каялся юноша зле.
Каялся он для того ль, чтоб следом Парис появился,
Чтоб оставалось всегда имя мое на устах?
Но не сержусь я, и кто на страстного гневаться станет?
Лишь непритворна б была жаркая эта любовь!
Да, сомневаюсь и в том. Не то, что доверия в сердце
Нет, и неведома мне близко своя красота;
Но ведь доверчивость нам, известно, погибельна женам;
В ваших признаньях всегда чести и верности нет.
Правда, другие грешат, и в редкость стыдливые жены,
Но почему ж моему имени в редкость не быть?
Мать же если моя тебе показалась достойной,
Чтобы примером таким вмиг убедить и меня,
То в проступке ее, обманутой образом ложным,
Только ошибка. Пером скрылся любовник от глаз.
Я же, когда согрешу, я ведаю все; никакого
Нет заблужденья, чтоб грех низкой вины затенить.
Пала со славою мать и грех искупила виновным;
Что ж за Юпитер моей счастием станет вины?
Родом и предками ты и царскою славой кичишься.
Но благородством своим славны довольно и мы.
Пусть умолчу я про то, что прадедом свекру Юпитер,
Пусть Тиндарея и всю Пелопса славу забыть, —
Мне Юпитер отец от обманутой лебедем Леды,
Лживую птицу тепло с верой, приявшей на грудь.
Громко теперь разглашай начала Фригийского рода,
Пли Приама отца с Лаомедонтом своим.
Да и не верится им… Но тот, кто великою славой
Пятый в семействе твоем, первый тот в роде за мной.
И хоть и верю твоей могучей над царством державе,
Но не слабейшими я здешние царства почту.
Если богатствами вы сильнее и множеством войска,
То несомненно за то в варварской рос ты стране.
Столько великих даров твое обещает посланье,
Что и самих бы богинь ими ты мог соблазнить.
Только, когда захочу границы стыда преступить я,
Лучшей причиной ты сам будешь безумной вины.
Или на век сохраню свою незапятнанной славу,
Или скорей за тобой, не за дарами пойду.
Нет в ним презренья во мне, но сердцу желанней подарки,
Коим дарящий их сам столько цены придает.
Слаще, что любишь меня, что стольких тревог я причиной,
Что через столько морей к нам ты надежду донес.
Также и то, что теперь, негодный, ты за обедом,
Делаешь, хоть и стремлюсь скрыться, заметила я:
То поглядишь на меня очами безумными, дерзкий,
И настоятельность их чуть переносит мой взор,
То вздохнешь тяжело, а то ближайший к нам кубов
Схватишь, и с той стороны выпьешь, где выпила я.
Сколько я видела раз: ты тайные знаки рукою,
Или речистой почти бровью ко мне подавал;
Часто пугалася я, чтоб муж не заметил тех знаков,
От неприкрытых ничем вся раскраснеюсь кивков.
Часто, понизив едва, а то не понизивши голос,
«Экий бесстыдный!» скажу, и не лгала я, Парис.
А в кругу на столе прочла я под именем нашим[207]
По разведенным вином буквам и слово: «Люблю».
Я не хотела тому поверить, хоть улар не ошибся…
Ах, научилась и я нынче подобным речам!
Нежностям этим, когда б я только грешить захотела,
Я б уступила; они взяли бы сердце в полон.
И красота у тебя, сознаюся, редкая; может
Дева любая желать в эти объятья упасть.
Лучше ж другая пускай безгрешно счастливицей станет,
Чем пред любовью чужой наша стыдливость падет.
В этом примере сознай, что есть и красавцам пределы,
Что от желанной любви доблестно мысль удержать.
Юношей сколько – тебе желанного страстно желали,
Чутких душой! Одному ль очи достались тебе?
Видишь не более ты, но только смелее дерзаешь,
Вовсе не страсти в тебе больше, но меньше стыда.
Лучше б гораздо тогда на лодке пристал ты крылатой,
Как еще тысячи к нам свататься шли женихов, —
Если б тогда ты предстал, из тысячи был бы ты первым,
И извиненье суду дал бы и муж моему.
Но приходишь к чужим и к забранным радостям поздно;
Медлило сердце твое, милой другой завладел.
Правда, хотела б я быть твоею троянской супругой,
Но Менелаю жена вольною волею я.
Полно ж, молю, волновать признаньями слабое сердце;
Той, кого, сказывал ты, столько ты любишь, не мучь.
Дай обреченное нам судьбою сберечь назначенье
И не срывай со стыдом нашей трофей чистоты.
Но Венера дала обещанье, и в долах высокой
Иды три в наготе стали богини на суд;
Царством дарила одна, другая военною славой,
Третья сказала: «Женой дам Тиндариду тебе».
Верить я смею едва, что боги небесное тело,
Боги свою красоту предали смертным на суд.
Пусть и случилось все то, но вымысел лживый иное,
Будто в награду за суд вышними я названа.
И не настолько во мне кичливости телом, чтоб верить,
Будто богиня меня лучшим почла из даров.
Будет моей красоте во взорах людских одобренья.
Эта Венеры хвала – слишком завидная честь.
Впрочем, зачем отрицать? Похвалам я радуюсь этим,
Как отвергать на словах сердцу желанную весть!
И не сердись, что тебе так мало решаюсь я верить:
К этим великим делам медленно вера растет.
Первой отрадою мне. что я полюбилась Венере;
Дальше, что высшим почел ты воздаяньем меня,
И ни Паллады в тот миг, ни светлую славу Юноны
Не захотел предпочесть славе моей красот.
Я, видно, доблесть твоя, твое благородное царство!
Я бы железной была, чувствам не рада таким.
И не железная я, поверь, но любить отбиваюсь
Мужа, которому вряд сделаться можно моим.
Что же зыбучий песок кривым распахивать плугом,
И за надеждой бежать, коей и место не в прок.
В тайной неопытна я любви, ни одною уловкой,
Боги свидетели мне! – верный не высмеян муж.
Ныне же, речи свои вверяя безмолвному свитку,
Новую службу велю нашим посланьям служить.
Счастливы, в ком уже есть привычка! А я по незнанью
Подозреваю, что путь труден и тяжек к греху.
В тягость и самый нам страх; уж ныне смущаюсь, и мнится,
Точно на наше лицо все устремились глаза.
Мнится нелживое мне: уж слышны в народе шептанья,
Кое-какие слова Эфра[208] доносит ко мне.
Ах, таися, Парис, когда отступить не желаешь,
И для чего отступать? Можешь таиться легко.
Тешься, но тайну храни; побольше, но все не безмерно
Воли досталося нам, что Менелая здесь нет.
И далеко супруг отъехал гонимый нуждою,
И в неожиданный путь важное дело вело.
Или почудилось мне? но, ехать ли, он сомневался,
Я же; «Возможно скорей к нам возвращайся назад».
Радуясь добрым словам, целуя меня, повторял он:
«Дом и именье и гость будут заботой твоей».
Чуть удержала я смех; покуда со смехом боролась,
Только одним и могла я отвечать: «Хорошо».
Правда, на Крит распустил он парус при ветре попутном,
Только не все почитай слишком дозволенным ты.
Пусть и в отсутствии муж – он даже в отсутствии зорок;
Ты не слыхал, каковы долгие руки царей?[209]
В тягость и слава жене: ведь чем постояннее ваши
Нас восхваляют уста, тем он законней дрожит.
Слава отрадна сейчас, но та же и пагубна слава;
"«Антика. 100 шедевров о любви» . Том 2" отзывы
Отзывы читателей о книге "«Антика. 100 шедевров о любви» . Том 2". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "«Антика. 100 шедевров о любви» . Том 2" друзьям в соцсетях.