— Какой симпатичный холл, — произнес Робин.

Наши головы исполнили старинный бальный танец: он вытянул шею, чтобы рассмотреть холл, я же пыталась закрыть ему обзор.

— Я не помешал? У тебя никого нет? — Он улыбнулся, обнажив крупные белые зубы.

— Спасибо, что принес книгу, — наконец сказала я, протягивая руку. — Взгляну на нее в выходные, а в понедельник можно будет обсудить.

Робин крепко прижал книгу к обтянутой футболкой груди и придвинулся ко мне, как игрок в регби, намеревающийся сделать трехочковый проход, или как там это правильно называется? На долю секунды мне показалось, что он и в самом деле собирается плечом оттолкнуть меня, рвануть вперед по коридору и, успешно добравшись до кухни, броситься на пол, закрывая собой том Лоуренса. Одет он был подходяще.

— Я собиралась уходить, — осторожно сообщила я.

Он опустил взгляд на мои босые ноги, затем снова посмотрел мне в лицо, моргая белесыми ресницами, как филин. Потом расплылся в улыбке, вытянул вперед руку (другой он по-прежнему крепко прижимал книгу к груди) и очень осторожно прикоснулся к моей щеке.

— Нет, не собиралась. — Он радостно улыбнулся. — Ты спала. У тебя складочки здесь и вот здесь…

— Послушай, — произнесла я вполне учтиво, — я никого не приглашаю к себе. Это правило, вот и все. С тобой это никак не связано. Мне нравится быть одной.

С моей стороны было ошибкой озвучивать этот тезис. Я слышала собственный голос, звучал он мягко и с некоторым сомнением, то есть неубедительно. Кроме того, я недавно проснулась и поэтому медленно соображала. Будь я на его месте, меня бы такие слова тоже не убедили.

Когда я закончила свой спич, Робин снова моргнул и в его глазах появился хитрый огонек.

— Брось! — жизнерадостно возразил он. — Я проехал на велосипеде три с половиной мили в такую жару. Десять минут, и я уйду.

А потом Робин совершил блокирующий захват, как в регби: прижал меня плечами и, проскользнув в холл, занял там твердую позицию, так что я была вынуждена оглянуться и посмотреть на незваного гостя. Глубоко упрятанное чувство, когда-то называемое гневом, всколыхнулось в моей душе, но затихло, даже не достигнув максимума. О нет, из-за этого типа я не собиралась возвращаться в мир людских страстей и пороков. Я вежливо улыбнулась и повторила:

— Боюсь, мне действительно нужно идти. Извини, но я уже опаздываю.

Он не пошевелился.

Мы стояли в узком проходе, почти касаясь друг друга. Внезапно его рука потянулась к моей шее, и я увидела, как губы Робина, похожие на розовые раковины-гребешки, двинулись к моим. Я уклонилась — благодаря появившемуся неизвестно откуда шестому чувству, свойственному женщинам, — и мои глаза оказались на уровне его груди и книги, которую тот по-прежнему крепко сжимал, как талисман. Она называлась «Д.Г. Лоуренс: пророк сексуальности». Значит, вот какая книга должна была стать поводом к нашей уединенной литературной беседе?

Я поворачивалась в сторону входной двери, когда мой нос оказался в районе его подмышки, и я почувствовала резкий запах. Полузабытый запах самца, — его притягательность захватила меня врасплох. Я как могла широко распахнула входную дверь и твердо произнесла «До свидания!», глядя на дорожку, ведущую на улицу, и мечтая о том, чтобы он ушел.

— Прекрасный вечер, чтобы прокатиться на велосипеде в сторону дома, — особо вежливо добавила я.

Вы можете поинтересоваться, что помешало мне повернуться к нему и, ткнув пальцем прямо в могучую грудную клетку, сказать: «Выметайся! Убирайся немедленно! Не вздумай возвращаться! Не желаю тебя здесь видеть! Ясно?»

Думаю, я не сделала этого потому, что с самого рождения, как и многих девушек, меня учили не быть грубой. Я была хорошо воспитана.

Всем известно, что люди часто нарушают наше личное пространство (не будем говорить о ситуации, когда вы хотите обменяться с кем-нибудь слюной), но указать им на это в жестких недвусмысленных выражениях почему-то считается признаком истеричного поведения. О, да! Тогда я не вытолкала его взашей по той же причине, почему не надела джи-стринг на встречу с Джеком и позволила усадить себя на низкий ирландский стул, не сказав при этом ничего неприятного или резкого… Воспитанна! Некрасиво устраивать сцены. Давайте в будущем убережем наших дочерей от подобной судьбы! Мне было шесть лет, я возвращалась домой из парка, когда навстречу мне с боковой дорожки выступил мужчина. Он преградил мне путь. И, выставив свое главное сокровище напоказ, принялся говорить ласковые слова, сулил конфеты. Я понимала, что происходит что-то плохое. Но еще я знала, что всегда следует быть вежливой и — прежде всего — никогда не устраивать сцен. Поэтому я сказала: «Извините!» — надеясь, что он уйдет с моей дороги. Еще раз: «Извините!» Он приближался. В итоге только глубокий первобытный инстинкт к выживанию заставил меня уклониться от его широко расставленных рук и убежать домой, к матери. Но я не была груба с ним.

И разве могла быть ситуация более нелепая, чем эта: оказаться в собственном доме как в ловушке, с мужчиной, которого я не хотела здесь видеть, но все же не могла решиться прямо сказать ему об этом? Все, на что я была способна, — широко распахнуть дверь, чтобы он мог спокойно уйти. И конечно, он вовсе не собирался делать этого.

Потом я услышала шум, шелест страниц и глухой удар. Робин уронил «Пророка сексуальности», пытаясь выпрямиться после неудачной попытки сближения. Я смотрела, как он наклоняется, чтобы поднять книгу с пола. Обстоятельства, заставившие его принять такую позу, были смехотворными, но все равно в четких линиях и изгибах его тела чувствовалась определенная сила. Не творение Микеланджело, скорее культурист Чарльз Атлас, но в любом случае с крепкими мускулами. И эта сцена вместе со свежим запахом пота — он еще не стерся из памяти — странным образом взволновала меня. Я быстро отвела взгляд и посмотрела на садовую дорожку, которая привела его сюда и по которой — я страстно желала этого — он должен был удалиться. Я не хотела, чтобы Робин оставался здесь, хотя быть объектом желания — половина пути к тому, чтобы самой испытать страсть. Мне нужно было вернуться в состояние спокойной, абсолютной отрешенности; я хотела по-прежнему оставаться холодной, когда его крепкие ягодицы опустятся на подлокотник моего кресла. И, совершенно очевидно, мне не нравилось то, что происходит.

— Послушай, — я старалась быть убедительной. — Мне действительно нужно собираться. Жаль тебя подгонять, но…

— Джоан! — В его голосе зазвучали драматические нотки. — Извини, что я сейчас пытался поцеловать тебя.

Лицо Робина порозовело еще сильнее, и он часто-часто заморгал, демонстрируя ресницы песочного цвета.

— Все в порядке, — отозвалась я с показной веселостью. — Мне это польстило.

И сделала ошибку.

Робин поднял свободную руку — другой он сжимал «Пророка сексуальности», — обвил пальцами мое лицо и притянул к себе. Когда у вас сдавлена челюсть, очень сложно не сморщиться. На сей раз створки раковины нашли свою цель — очень легко, очень коротко, — а я почувствовала приятную тяжесть внизу живота, ощущение, которое часто возникает при стимуляции эрогенных зон.

Эта сцена походила на имитацию крупного плана из голливудских фильмов пятидесятых годов. Робин, все еще крепко сжимая мою челюсть, отклонился назад и пояснил: «Я не мог покинуть этот дом, не предприняв еще одной попытки…»

Здесь вступают скрипки.

Я же — Господь свидетель, у меня были все основания ударить его коленом, укусить за нос или сделать еще что-нибудь в этом духе — всего лишь слегка кашлянула, нервно и жеманно, словно девственница девятнадцатого века, и немного отодвинулась. Не так-то просто сдвинуться с места, когда вашу челюсть сжимает чья-то рука. «Уходи! Просто уходи», — умоляла я про себя, но он продолжал стоять, и серьезные голубые глаза смотрели на меня в упор, так что мне пришлось напрячься, чтобы не окосеть.

— Я могу прийти еще раз? Когда у тебя будет больше времени? — Сейчас он уже не казался смущенным, скорее, был настойчив. И все из-за поцелуя — украденного, каким бывает мальчишеский поцелуй, вырванный у жертвы на спортивной площадке. Думаю, поцелуй имеет такое значение из-за табу на прикосновение к лицу — это очень интимный момент. Но, прижавшись губами к моим, пусть и не желавшим этого, он почувствовал, что барьер сломан. Это было глупо и неверно. Я всегда считала поцелуи странным занятием. Почему бы не прикоснуться к спине, не помассировать шею человеку, с которым вы хотите установить близкие отношения? К тому же вы доставите ему чувственное удовольствие.

Все мое существо пришло в панику от его вопроса. Мои чувства не имели ничего общего с гневом. Больше всего на свете я хотела, чтобы меня оставили в покое, а он пришел сюда и все разрушил. И все равно я не могла сказать ему «отвали».

Поэтому я расплакалась. Впервые после того, как от меня ушел Джек. Слезы появились внезапно, причиной их была не грусть — лишь разочарование и сильное раздражение, будто я была ежом, которого вытащили зимой из-под согревающей его листвы и на морозе растормошили ото сна. Конечно же, эти слезы были истолкованы неверно.

— Бедняжка, — пробормотал Робин, притягивая меня (за челюсть) к своей обтянутой футболкой груди. Я не хотела приближаться к его телу, так взволновавшему меня. — Ты пережила ужасное время, правда? — Я кивнула, вперив взгляд в белый трикотаж. Но он, очевидно, говорил о жизни вообще, я же имела в виду последние пять минут. — Твой развод, и все…

— Как ты узнал? — В изумлении я отпрянула. Я никому не рассказывала об этом.

— Спросил про тебя у Пимми.

На меня словно пахнуло средневековьем: для начала он наводил справки о моем происхождении. Некоторое время я пристально смотрела на Робина, а потом — ясное сознание вернулось ко мне — воспользовалась моментом, выскользнула из его рук и, утирая слезы, направилась по садовой дорожке к калитке.

На солнце я почувствовала себя смелее, — кстати, теперь меня хорошо было видно с улицы, — но Робин не последовал за мной. И, как будто холл был пещерой страшного зверя, я крикнула в темноту:

— Если хочешь, можешь оставить книгу на стеллаже в холле. Взгляну на нее позже.

Я чувствовала, как в течение нескольких секунд он взвешивает ситуацию. Он оставался в доме, я на дорожке. Патовая ситуация. Я открыла садовую калитку. Велосипед стоял, прикрепленный цепью к моему забору. Я подошла и встала около него — больше не должно быть ни спортивных блокировок, ни попыток близости. Мне пришло в голову, что я веду себя нестандартно. К настоящему моменту многие чувствовали бы сильный гнев или что-то похожее, а мои эмоции, казалось, были скрыты под огромной бетонной плитой, разместившейся в районе солнечного сплетения. По десятибалльной шкале они равнялись единице, и я не злилась, а просто была в замешательстве: этому человеку следовало уйти, причем немедленно. Я хотела, чтобы он уехал с глаз моих долой и дал мне возможность снова вернуться в дом, на свою территорию, в собственную жизнь. Я не просила никого — его тем более — нарушать эти границы.

Уже на садовой дорожке Робин некоторое время колебался, потом медленно вышел из калитки и неохотно встал рядом со мной и велосипедом. Опустив глаза, как подросток, он начал теребить переключатель сцепления.

— Приношу свои извинения, — сказал он, обращаясь к рулю.

— Принимается. — Я смотрела в сторону улицы, куда, как я надеялась, он в скором времени отправится.

— Дело в том, что мне действительно хотелось бы снова увидеть тебя. Я нахожу тебя… ну… очень привлекательной… Правда. Не похожей на других. Загадочной.

— Нет, я вовсе не загадочная…

— Ты так считаешь, потому что в глубине души знаешь о себе все. Но я совсем тебя не знаю. Поэтому для меня ты — загадка.

В его словах была неопровержимая логика.

— Мне пора идти. — Я направилась в сторону калитки. Он поднял большую мускулистую руку и осторожно опустил мне на плечо. Наши глаза наконец встретились.

— Ты не голодна?

— Нет.

Его рука стала тяжелее, потому что по моему движению он понял: я собираюсь двигаться дальше.

— И… гм-м… я могу увидеть тебя снова?

— В школе.

— Я не это имел в виду. Можно пригласить тебя куда-нибудь? Или снова прийти к тебе? Пожалуйста?

Рука на плече начала давить и обжигать. Легкий укол — вот только чего: раздражения или грусти? — под бетонной плитой.

— Я никуда не хожу, — произнесла я как можно любезнее, — и не принимаю гостей.

Я заметила, что мои слова только укрепили его мнение обо мне. Женщина-загадка. В глазах Робина появилось уже знакомое мне выражение, и я быстро продолжила:

— Это не вызов, Робин. Все очень просто: я не выхожу потому, что не хочу этого. И не желаю видеться с людьми, потому что вполне счастлива одна.