Саманта Тоул

Бегство к любви

Тем, чьи страдания остались незамеченными…

Вы никогда не были одиноки.

Samantha Towle

TROUBLE

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Trident Media Group, LLC и Andrew Nurnberg

Copyright © 2013 by Samantha Towle

© Новоселецкая И., перевод на русский язык

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2015

Пролог

Мия

– Мне очень жаль, Мия. Он скончался.

– Умер? – уточняю я одеревенелыми губами.

Доктор Соломон, с выражением печали на лице, трогает меня за руку.

– Да. Соболезную.

Мышцы моего лица онемели – окаменели. Пожалуй, и слава богу. Незачем ему видеть, что2 я на самом деле чувствую.

Восторг. Радость. Полнейшее, тотальное невероятное облегчение.

Оливер умер.

Мне хочется смеяться.

– Мия, вам нехорошо? Может, присядете?

Доктор Соломон берет меня за плечо, подводит к одному из пластиковых стульев в приемной.

Даже не верится, что Оливера больше нет.

Меня распирает от радости и облегчения.

– Можно воды? – прошу я доктора Соломона.

– Конечно.

Он выходит из комнаты. Я рада, что на время осталась одна.

Оливера больше нет.

Я свободна.

Свободна.

Я обхватываю себя руками, крепко обнимаю.

Меня переполняет… возбуждение… Или расслабленность… Пожалуй, и то и другое одновременно.

Наверно, я должна испытывать скорбь, ведь я потеряла отца.

Но, если честно, я не горюю. Ничуточки.

И рада этому.

Я счастлива.

Потом я чувствую, как с моими губами что-то происходит.

Нечто такое, чего не случалось очень давно. Во всяком случае, по-настоящему. Они раздвигаются в улыбке.

Я прикладываю палец к губам.

Действительно: естественная, искренняя улыбка.

У двери какое-то движение – доктор Соломон.

Усилием воли я скрываю улыбку, принимая безучастный вид.

Доктор Соломон садится рядом, дает мне пластиковый стаканчик с ледяной водой. От соприкосновения пальцев с холодом я вздрагиваю.

Он кладет руку мне на плечо, ободряюще стискивает его. Наверно, думает, что я все еще нахожусь в шоке.

Мне хочется скинуть его ладонь. Ненавижу, когда меня трогают. Ненавижу прикосновение мужских рук.

– У вас есть кто-то, кому можно позвонить? – спрашивает он.

К чему этот вопрос? Он же знает, что родных и близких у меня нет. Оливер был моим единственным родственником.

Я качаю головой.

– Мужайтесь, все будет хорошо, – утешает меня доктор Соломон, убирая руку с моего плеча.

Я поднимаю на него глаза, киваю.

Молчу, потому что если открою рот, могу ляпнуть, что у меня будет не просто все хорошо – у меня все будет отлично, превосходно.

А это не то, что следует говорить спустя несколько минут после того, как тебе сообщили о смерти родного отца. Тем не менее это – чистая правда. Впервые в жизни я могу со всей уверенностью заявить, что теперь у меня действительно все будет замечательно.

Глава 1

Мия

Восемь месяцев спустя…


Смахнув с лица прядь волос и отложив моток клейкой ленты, я обвожу взглядом громоздящиеся вокруг меня коробки. Последние несколько дней я упаковывала вещи Оливера, которые собираюсь отдать в магазин «Добрая воля»[1]. С того дня, как он скончался от сердечного приступа, прошло уже восемь месяцев, но, уверяю вас, я не избавлялась от его вещей не из сентиментальности. Просто оттягивала неприятный момент, не желая приближаться ни к чему, что ему принадлежало. Теперь дом, выставленный на продажу полгода назад, наконец-то нашел своего покупателя, потому и от всего остального пора освободиться.

Я не скорблю. Вообще ничего не чувствую. Разве что облегчение от того, что его больше нет, и еще – опустошенность, будто во мне разверзлась огромная черная дыра. Это ощущение не покидает меня с того самого мгновения, как я узнала о его смерти.

Забавно, да, что он умер от инфаркта? Ирония судьбы. Великий Оливер Монро, всеми уважаемый и почитаемый кардиохирург, умирает от сердечного приступа.

Мне хочется думать, что это – Божья кара.

Единственный человек, который мог бы его спасти, – это он сам. Может быть, возмездие в конечном итоге настигает тех, кто заслуживает наказания. Мне необходимо в это верить, только эта вера и дает мне силы жить.

Знаете, как говорят – «надо бы хуже, да некуда». Это как раз про меня. Но в моем случае, пожалуй, так: «чуть полегче, но все равно дерьмо».

Я выехала из своего дома, хотя какой это мой дом – насмешка одна. Домом зовется место, где ты чувствуешь себя в безопасности, а я в этом доме в безопасности себя не чувствовала ни секунды.

Однажды ночью я пробудилась от кошмарного сна – в панике, охваченная ужасом. Думала, Оливер идет за мной, а потом вдруг поняла, что я больше не в западне, что могу спокойно покинуть этот дом – воплощение моих кошмаров.

На следующий день я выставила дом на продажу и купила себе квартиру близ колледжа, где училась, и неподалеку от жилища моего парня Форбса.

Мы начали встречаться через месяц после кончины Оливера.

Как только я наконец озознала, что освободилась от своего отца, я слегка распоясалась. В моем понимании. Стала посещать бары – то, чего прежде мне никогда не дозволялось.

Я толком не знала, что ищу или что надеюсь найти… но именно тогда я нашла Форбса.

Или, может быть, он меня нашел.

Мы познакомились в баре. Он подошел ко мне и предложил меня угостить. Он был само очарование. Я была польщена. Таким вниманием, как Форбс в тот вечер, меня еще никто не удостаивал. Казалось, он ловит каждое мое слово.

Я окунулась в него, словно в бочку с жидким шоколадом, а позже выяснилось, что Форбс скорее сродни зыбучим пескам.

Наши свидания быстро переросли в близость. Форбс стал моим любовником.

Моим первым любовником.

Впервые стал для меня всем.

Я была счастлива. Упивалась своим счастьем.

Это быстро прошло.

Четыре месяца назад, когда Форбс в пылу спора ударил меня наотмашь, я поняла, что связалась с точно таким же человеком, каким был мой отец.

Сама удивляюсь, как я сразу его не раскусила, ведь Форбс – просто копия Оливера. Только отец мой был врачом, а Форбс становится преуспевающим адвокатом.

Его все любят. Он до неприличия красив. Умен. Обаятелен. Знакомый типаж, да?

Я должна была мгновенно догадаться, что за закрытыми дверями он будет проявлять те же качества, которые были присущи моему отцу.

Бессердечие. Жестокость – в физическом плане и эмоциональном.

Почему я с ним не порываю?

Потому что других отношений не знаю.

Никогда не знала.

Меня, подобно пчеле, летящей на мед, влекло к такому человеку, как Форбс, потому что та жизнь, которую он предлагает, для меня привычна.

Легко быть ничтожеством для кого-то, а вот чтобы тебя ценили… добиться этого, пожалуй, гораздо труднее.

Я не напрашиваюсь на сочувствие. Моя жизнь такая, какая есть. И живу я так, как живу. Есть люди, которым гораздо хуже, чем мне. Например, дети, которые голодают, становятся сиротами, умирают каждый божий день безо всяких на то причин или оснований. Так что да, я вполне способна стерпеть побои, которым порой подвергаюсь.

Убеждена, что у каждого свое восприятие боли и со своими страданиями каждый справляется по-своему, и если вам хочется жалеть себя, потому что вам выпала несчастливая карта, что ж – ваше право. Я вас судить не стану.

Я немало пролила слез, сетуя на свою горькую участь. Потом слезы иссякли, я расправила плечи и стала жить дальше.

Я живу так, как того заслуживаю. Это то, чему научил меня Оливер.

И у меня случаются светлые периоды. Маленькие лучики солнца в хмурый пасмурный день, когда Форбс позволяет мне вспомнить о том, почему меня влечет к нему.

Пока в следующий раз не разобьет мне губу или не сломает ребра.

Я не люблю Форбса. Говорю ему, что люблю, потому что он хочет это слышать, но не люблю.

Вначале думала, что люблю, но что я знала о любви? Откуда мне было знать, если мне никто никогда не показывал, что такое любовь? Не сразу и я поняла, что мои чувства к Форбсу – это не что иное как отражение моего отчаянного желания быть любимой.

На первых порах Форбс был нежен и заботлив, а я нуждалась в эмоциональной поддержке и потому, конечно же, млела от его внимания.

И все же один урок я усвоила: если в будущем мне выпадет счастье полюбить, я сумею отличить желаемое от действительного.

Хотя любви в своем будущем я не предвижу.

Мне суждено быть с Форбсом до скончания своих дней. А смерть моя не за горами. Один неосторожный удар, и я отправлюсь к своей матери.

Маму я никогда не знала. Она умерла, когда я была младенцем. Оливер о ней не говорил. Я никогда не видела ее фотографий: после ее смерти он избавился от всех следов маминого существования. Мне известно только, что звали ее Анной и что она погибла в автокатастрофе через четыре месяца после моего рождения.

Я часто задавалась вопросом: не потому ли Оливер так меня ненавидит? Ведь я жива, а ее нет, и я напоминаю ему о ней.

В своем воображении я представляла ее ангелом. Мысли о ней поддерживали меня на протяжении всех трудных лет, что я жила с Оливером. Я представляла, какой была бы моя жизнь, если бы мама была с нами. Неужели он так же относился бы ко мне? Будь он со мной жесток, она, я уверена, забрала бы меня с собой.

Я это точно знаю, потому что сама я именно так и поступила бы, а это, вероятно, досталось мне от нее. В Оливере не было ничего хорошего и порядочного, – значит, все свои добрые качества я унаследовала от мамы.

Мучимая жаждой, я спускаюсь по лестнице на кухню. Звук собственных голых ступней, шлепающих по плитке, пугает меня. Я поеживаюсь, стараясь побороть страх.

Сделав глубокий вдох, закрываю глаза, заставляя себя успокоиться, затем иду дальше, стараясь ступать тихо. Прежде чем подойти к холодильнику, включаю телевизор, заполняя пространство шумом. Достаю из холодильника бутылку воды, откупориваю ее и прислоняюсь к столу.

На ягодице вибрирует мой мобильник.

Вытаскиваю телефон из кармана. Мне незачем смотреть на дисплей, проверяя, кто звонит. Это Форбс. Друзей у меня нет, во всяком случае, таких, которые могли бы мне звонить.

В детстве и в школе я сторонилась своих сверстников. Мне хотелось иметь друзей, очень хотелось, но из-за Оливера я никого не подпускала к себе. Это был бы неоправданный риск.

Со временем я превратилась в странного подростка. Стала замкнутой и нелюдимой.

После смерти Оливера я могла бы перестроиться, но не видела в том смысла, а когда познакомилась с Форбсом – тем паче. Он против того, чтобы у меня были подруги. Форбс любит быть хозяином положения, а контролировать меня легче, если мне не на кого положиться.

– Привет, – отвечаю я.

– Привет, детка. Долго тебе еще?

В хорошем настроении. Слава богу.

– Нет, не очень. Сейчас закончу на чердаке – и домой. Завтра останется только кабинет Оливера разобрать.

– Приехать к тебе сегодня?

Нет.

– Конечно. – Я постаралась придать голосу радостный трепет.

– Я скучал по тебе последние дни, – тихо говорит он в трубку.

– Я тоже по тебе скучала. – Ничуточки.

– Вечером мы наверстаем упущенное.

О боже.

– Жду не дождусь.

– Прекрасно. Буду в восемь.

– Я приготовлю ужин.

– Я люблю тебя, Мия.

– Знаю. Я тоже тебя люблю. – Я тебя ненавижу.

Вздохнув, я повесила трубку, снова сунула телефон в карман и пошла на чердак.

* * *

– Привет. – Форбс заключает меня в объятия, окутывая запахами дорогого одеколона и дорогой хлопчатобумажной ткани.