Но Нины не было. Я поминутно выходил в коридор, якобы чтобы подышать, и возвращался к окну, к беседе с группой реставраторов, вставая так, чтобы мне было видно улицу.
В середине вечера она явилась. Я заподозрил неладное – это уже была не моя Нина, а Нина Романовна Вяземская, холодная и почти царственная, а с ней рядом вышагивал мясистый, с военной выправкой, усатый господин. У него были короткопалые массивные ладони, рассеянный взгляд и китель, сшитый из темной ткани, власти и страха. Борис Сергеевич Вяземский, тут же понял я. Муж. Таинственный Помощник.
Они пробыли совсем недолго, Нина на меня и не взглянула. Вот это выдержка, думал я с восхищением, а где-то внутри зудел червячок, а вдруг она разлюбила, она наконец увидела тебя на фоне своего мужа ясно: стареющего архитектора с одышкой и дырявыми подметками… Они уже собирались уходить, когда мы встретились глазами – как всегда, в отражении, на сей раз узкого зеркального панно в фойе. Вяземский был занят беседой, и дымчатые глаза Нины, чудные, искристые… указали мне на неприметную дверь кабинета. Я мгновенно зашел туда, и через полминуты она была в моих объятиях. Сокровище.
– Опасно, Миша… – сквозь поцелуи шептала она.
– Я не могу без тебя, – отвечал ей я. Вид ее мужа всколыхнул такой дикий страх потерять ее, что я готов был схватить мою сероглазку и уволочь в пещеру, как первобытный человек, лишь бы она была со мной. Моею.
Свет вспыхнул внезапно, мы не слышали ни шагов, ни шороха. Лампа зажглась тысячей обличающих огней. Нас раскрыли. Попасться так глупо могут лишь любовники, у которых в присутствии друг друга отшибает разум. Горе нам, мы были таковы. И мы попались.
Вяземский стоял и смотрел, чуть улыбаясь в усы. Я завел Нину за свою спину и выступил вперед, готовый ко всему.
– Так-так-так… Давно мечтал познакомиться лично! Ну здравствуйте, Велигжанин Михаил Александрович… 24 января 1889 года рождения. – Вяземский прищурился. – Сын директора реального училища и младшей дочери мелкого фабриканта. Свечной заводик под Владимиром, и мыловарение к тому же, не так ли? Окончил Московское училище зодчества и ваяния, преподавал. В 1913 году женился на Идалии Григорьевне Юрасовой. Во время войны был на фронте. Поручик. После отравления газами заработал порок сердца. Из госпиталя отправлен в резерв. Членом партии не является. Читает курс лекций по истории архитектуры студентам…
– И теории, – добавил я.
Вяземский поднял бровь:
– А?
– Читаю курс лекций по истории и теории архитектуры.
– Но в остальном все верно? – легонько улыбнулся он.
– Абсолютно.
– Да, совсем запамятовал! У вас же есть двое детей, Людочка и Санечка… – Взгляд у него был настолько многозначительный, что не уловить угрозу было невозможно. – Счастливица у вас жена, не то что моя, пустоцветка.
– Как вы смеете так говорить о своей жене? – Я был вне себя и шагнул к Вяземскому, чтобы съездить ему по роже.
– Не надо. – Нина судорожно всхлипнула и удержала мою руку, а Вяземский мягко отступил в сторону. Гнусная и мерзкая скотина, он не достоин даже смотреть на Нину!
– Потому что это моя жена, – веско ответил он. – Я же не говорю ничего про вашу. Ниночка, попрощайся со своим другом, мы уходим, мне завтра рано вставать. И вытри сопли, ты знаешь, я этого не люблю.
Вяземский вышел бодрым чеканным шагом – а ведь умел, как выяснилось, подкрадываться, ровно кот или тать. А мы остались, и я схватил Нину, прижал всем телом. Она билась в лихорадке.
– Берегись его, это страшный, страшный человек, – твердила она мне, слово вставить не давая. – Нам надо расстаться и никогда больше не видеться. Слышишь? Никогда. Иначе и ты, и вся твоя семья погибнет. Он может это, я знаю. Дети, он говорил о твоих детях. Мы должны их спасти. Нам нельзя больше видеться, это все было ошибкой.
Я могу долго еще писать, что она мне говорила и что я ей отвечал. За минуту или две мы успели сказать так много слов любви и ужаса… Но все это в прошлом. Ведь решено, что мы больше не встретимся, что я не буду искать ее… Она потребовала, чтобы я клялся.
Это конец.
Я проводил ее к дверям. Нам уже было наплевать, кто что подумает. Но именно поэтому никто и не заметил нас. Вяземский протянул руку, и мне пришлось ее пожать – ради Нины и ее будущего.
Я обернулся к ней:
– Нина… Романовна…
– Михаил Александрович, все в порядке. Прощайте.
Неньютоновская жидкость. Вода с крахмалом один к одному, раствор, в спокойном состоянии ведущий себя как жидкость, со всеми качествами текучести, но при ударе, столкновении или на разрыв проявляющий себя как твердое тело. Ее глаза в минуту нашего разрыва овладели главным свойством неньютоновской жидкости.
29 июня 1932
Приходил Гендель, рассказывал о своей идее переноса зданий. Если получится, это будет достижение, сравнимое с постройкой… не знаю… пирамид!
После его ухода долго не мог заснуть, сидел за ширмой, чертил. Жена ворчала. Мне вдруг припомнилось, что, когда Пушкину приходило на ум четверостишие и он вставал, чтобы записать, Наталья Гончарова задувала свечу и говорила, что ночь – время для сна, а не для работы. Так рассказывал А. Ф. Кони на открытии памятника. Не думаю, что я хоть сколько-нибудь похож на него, но все жены в мире, кажется, родные сестры.
15 июля 1932
Бывают хорошие дни, когда я занят делами и почти не вспоминаю. Беспамятство для грешников, должно быть, это награда – ни раскаяний, не сожалений. Потому-то грешники вроде меня этого и не заслуживают.
Город хранит образ нас с нею. Я брожу, и все вокруг нашептывает о нашей безумной весне. Спасоглинищевский переулок помнит нашу жестяную коробку леденцов-монпансье, съеденную напополам: она любит клубничные, и совсем не переносит цитрон… Я тогда потерял перчатки, и она попыталась одолжить мне свои. Кожа тонкой выделки на шелковой подкладке. Я со смехом отказался: слишком узкие, я не хотел их растянуть.
27 июля 1932
Жена с дрожью в голосе сообщила, что завтра придет официально знакомиться Людочкин жених. Сафронов. То есть это она думает, что жених, пока-то он просто знакомый. Но, судя по большим глазам Люси, дело знакомством не ограничится.
Вот я и дожил до той поры, когда мои дети стали совсем взрослыми. Я не тешу себя иллюзиями, что нужен им, как прежде. Нет, дитя вырастает и словно бы отрекается от родителей, так бывает и у людей, и у животных, просто у нас это скрашено стесненными жилищными условиями и материальной зависимостью. Но я в отличие от Саши и Люды помню то время, когда они были совсем малышами и остро во мне нуждались. Их детство выпало на самые сложные годы, и пусть сейчас они стали уже называться легендарными, тогда они были просто тяжелыми. Эйфория от победившей революции, беспокойство от полной неуверенности в смутном, хотя и бесспорно прекрасном будущем, ежедневные потрясения… Я старался как мог. Стремился, чтобы их дни от младенчества до отрочества не были ничем омрачены. Лепил им игрушки и свистелки из глины и гипса на работе в неурочное время. Мы с женой клеили новогодние бусы из бумаги и обмазывали обойным клеем фигурки из ваты, чтобы потом раскрасить и повесить на елку. Пока елки не упразднили.
Я так стремился вложить в их головки все, что знал сам! Сказки по вечерам – народы мира много чего напридумывали занятного! Я мнил, что продолжаю великое дело, начатое для меня моей няней, а там – кто знает, – может, и ее няней или матерью. Вот осел, так и не успел спросить у Матрены Семеновны, кто это был, для нее… Теперь уже не воротить, не исправить.
Я все надеялся, что дети станут похожи на меня. Тщетная надежда всех родителей, теперь я это ясно вижу. Так мы стараемся победить смерть. Но, кажется, поколение за поколением проигрываем битву, не успев начать. Людочка машинистка, Саня пойдет по партийной работе, если удастся, парень он головастый, уже сейчас рассуждает о политическом процессе, об истории и значении ВКП(б), знает всех наркомов наперечет, не только по именам, но и по биографиям чуть не от рождения. У меня растет истинный большевик, я должен гордиться. И горжусь, конечно…
Как-то раз при Нине я пустился в многословные воспоминания о той поре, когда они были малышами. Она смотрела блестящими взволнованными глазами, и очень напомнила мне ту Нину Романовну, какой предстала передо мной впервые, после исполнения своего романса о черном клевере, у Ратниковых. Помню, оборвал себя на полуслове, ругаясь про себя за бестактность:
– Прости, тебе, должно быть, скучно все это слушать…
– Мне не скучно слушать то, что тебе не скучно мне говорить, – горячо отозвалась она и тронула меня своими прохладными пальцами. – Если у меня нет собственных детей, это не значит, что мне не нравятся чужие. Дети есть дети. Любимые существа.
Так она это произнесла… Как под ногти иголку, я почувствовал. Никогда не затевал с ней беседы о детях, ни до, ни после того дня. Вижу, ей это больно, но не знаю, почему она не стала матерью. Судя по ее реакции, вряд ли это ее осознанный выбор. А вдруг да? Может, дело в муже? И она не хочет иметь детей именно от него? Женщины знают множество средств… Теперь, после знакомства с ним, я легко могу себе это представить. Хотя нет, конечно, Нина бы так не поступила, по всему видно, что она жаждет стать матерью, а жестокосердая природа противится.
Несчастный, я все еще пишу о ней. Прошло три месяца…
14 сентября 1932
Был у Кремля. Москва-река так обмелела, можно перейти вброд. Водопроводы не справляются с обеспечением населения питьевой и технической водой. То тут, то там среди коллег слышу подробности проекта канала, который свяжет Москву и Волгу. Немыслимо, потребуется огромное количество рабочей силы. Только вот откуда ее взять? Признаться, я не верю, что проект осуществим, да еще в подобные сроки. И в своих сомнениях я не одинок.
22 октября 1932
Давно не писал, не хочется. Две недели провел в кардиологии.
Проклятое сердце. Лучше б оно просто прихватывало, я имею в виду, телесно. Так ведь ноет. Как бы распрекрасно было, скажешь ему: забудь, дело минувшее – а оно раз, и забыло. Но было ли в жизни хоть раз, когда сердце отличалось послушанием?
6 ноября 1932
Четыре дня назад Ратников выстрелил себе в голову. Вся архитектурно-проектная мастерская Моссовета стоит на ушах. Говорят, растрата, завели на него дело, вот и не выдержал. Но я не верю.
Идалия Григорьевна отговаривала ходить на панихиду и под конец устроила некрасивую сцену. Сама она не пошла. Я был один. После кремации урну замуровали на Донском. Пришли вообще только четверо, двое из них – вдова с сыном. Что творится с людьми, почему они сидят по норам, словно кроты?
Каюсь, я мечтал, что Нина будет там, даже если для встречи такой мрачный повод. Марта ведь ее подруга. Но нет, не пришла. Я давно о ней не слышал ничего.
18 ноября 1932
Людочка готовится съезжать: после свадьбы они с Сафроновым будут жить у него. Жена волнуется, что нас снова уплотнят, и тогда придется поставить Сашкину кровать в нашей комнате. А я даже не против. Мне, признаться, все эти жилищные дрязги изрядно надоели.
Намедни пошутил с Людой, что замужество ее оттого, что она на годовщину Октября детишкам на утреннике подарки раздавала. Сделала большие глаза. Я ей объяснил:
– Раньше, если барышня хотела выйти замуж, она в новогоднюю ночь дарила подарки семерым детям. Такая примета.
Это мне Нина рассказала однажды, сам-то я такого не знал. Вот и Люся тоже. Покачала головой:
– Ты, папа, меня решительно удивляешь. Верить в приметы?
Чувствую себя трухлявым пнем. Устал.
29 ноября 1932
Я не понимаю, в чем смысл.
Думал, что станет легче, ведь больше полугода минуло с нашей последней встречи. Но легче почему-то не становится, каждый день наполнен вязкой темной морокой, от которой одно спасение в работе, чтобы отвлечься, забегаться. Стоит поднять голову от проектов и планов, глянуть в окно – накатывает, прибивает к полу, так что едва можно пошевелиться. Будто жук на доске у энтомолога. Какой в этом смысл? Любить, изнывать, не имея ни малейшей возможности унять эту тоску, увидеть Нину. Она запретила. Да я и сам в последнее время понимаю и замечаю, что все это не шутки. Становится тревожно, будто тучи сгущаются. О Вяземском говорят довольно часто теперь, и все так многозначительно.
Он упомянул тогда моих детей, жену, это все было недвусмысленно. Угроза, предупреждение. Я твержу себе как заклинание, что поступил так ради родных, чтобы защитить их. Обедаем ли мы вместе в воскресенье, идем ли куда-то, я все говорю: это было правильно. Они стоят такой жертвы. А перед глазами только ее лицо, ее глаза.
Все думаю, как она переносит это? Ведь перенести невозможно, в груди такая дыра, что аж ветер свистит, будто приставили к ребрам винтовку и прострелили насквозь. Или, может, она и не вспоминает обо мне? Тогда была весна, авитаминоз, химия… А теперь уже снег выпал… Я не удержался, признаюсь, несколько раз слонялся под окнами жилкомитета – того, где она служит. Боялся ее увидеть, и жаждал, и сомневался. Может, для нее все это значило намного меньше, чем для меня? Женщины часто ветрены, особенно такие несравненные, особенно такого положения. Может, она вздыхает теперь по другому, или они с мужем давно посмеялись обо мне, он насупил брови, погрозил пальцем, а она прильнула к нему. Она умеет вот так прильнуть, что все внутри сжимается и замирает.
"Черный клевер" отзывы
Отзывы читателей о книге "Черный клевер". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Черный клевер" друзьям в соцсетях.