– Я пришлю к вам камердинера, – спокойно продолжала Аннунсиата. Граф покачал головой.

– Нет, не может быть, не может быть, – шептал Джордж. – Боже, только не это, только бы не чума! – он уставился на собственные руки, ужасаясь тому, что может произойти, а затем внезапно закричал на Аннунсиату. Это был пронзительный отчаянный крик безумного страха. – Это ваша вина! Если бы мы уехали раньше, я бы не заболел! Но вам обязательно надо было остаться... Вы виноваты в этом! Это вы должны были заболеть, а не я...

Аннунсиата отвернулась, с испугом слушая страшные слова. Да, конечно, это ее вина, думала она. Ее упрямство и эгоизм привели к страданиям других людей. Но и ее не минуют муки – ее ошибки всегда были наказуемы. Значит, она умрет – она не слишком заботилась о собственной безопасности.

Аннунсиата спустилась вниз, отправила к мужу его камердинера и вышла в сад подышать воздухом. Даже в саду, под деревьями, было невероятно жарко, трава уже пожелтела, розы поникли и увяли, их мучительно-сладкий запах разносился в воздухе. Стайка воробьев присела на дерево рядом с Аннунсиатой и затеяла яростную ссору: один из воробьев бил крыльями двух других, храбро наскакивая на них. Усталая улыбка тронула губы Аннунсиаты.

– Милые пичуги, – вслух произнесла она. Эти птицы жили и вели непрестанную борьбу за жизнь. Она подумала о матери, об йоркширских родственниках, о детях, принце и короле, о своих знакомых. Ей было за что благодарить судьбу. Аннунсиата выпрямила спину и пошла в дом. Больные нуждались в ее помощи. Она должна бороться за их жизнь, пока у нее хватает сил.

В конце сентября графиня Челмсфордская в сопровождении слуг уезжала на Север. Кавалькада двигалась быстро, Аннунсиата стремилась побыстрее оказаться дома. Она взяла с собой трех служанок и трех лакеев, собственных детей и двух сыновей Ричарда и Люси. Остальные слуги двигались вслед за ними, везя домашний скарб. Аннунсиата спешила, как будто убегая от воспоминаний, или от смерти, или от чувства вины, а может быть, от всего сразу.

Люси и Ричард умерли. Аннунсиата ожидала этого, ибо они работали и жили среди больных бедняков, будучи сами уже немолодыми; кроме того, постоянные поездки подорвали их силы. Когда Аннунсиата однажды ночью увезла их к себе домой в закрытом экипаже, она почти наверняка знала, что не сумеет спасти их. Ей пришлось рассказать слугам о болезни и спросить, не хочет ли кто-нибудь из них уехать – она не могла подвергать такому риску своих людей. Однако их реакция глубоко тронула и поразила ее: все слуги пожелали остаться в доме и предложили свою помощь в уходе за больными. Выбрав нескольких наиболее преданных людей, Аннунсиата отправила их ко двору, к своим детям.

Аннунсиата считала, что Эдуард заразился, пока жил у Ричарда и Люси. Он не смог бросить их, ибо Ричард по-доброму отнесся к Эдуарду во время первого приезда в Лондон; к тому же своим назначением Эдуард был обязан именно Ричарду. Аннунсиата ухаживала за Эдуардом и долгое время считала, что выходит его, ибо симптомы его болезни не были похожи на обычные признаки чумы, однако это оказалось одним из обманчивых проявлений болезни. Однажды вечером Эдуард тихо скончался, держа Аннунсиату за руку. Когда слуги стали обмывать его, они обнаружили, что в другой руке Эдуарда зажат миниатюрный портрет Аннунсиаты – точно такой же, какой она подарила принцу. Значит, Эдуард заказал Куперу еще один такой портрет, не говоря об этом Аннунсиате. Она приказала слугам вновь вложить портрет в руку покойного.

Болезнь Джорджа проходила сравнительно легко. Лихорадка у него вскоре прекратилась, хотя он был очень слаб. Вскоре он уже чувствовал себя достаточно хорошо, и Аннунсиата забрала мужа с собой, когда покинула с оставшимися слугами дом, перебралась в Хэмптон и сняла свою прежнюю дачу, чтобы оживить давние воспоминания. Ей хотелось оказаться подальше от города, где погребальные колокола и похоронные процессии постоянно напоминали о смерти. В Хэмптоне Джордж совсем воспрял духом. Однажды утром Аннунсиату разбудили встревоженные слуги: ее мужа нашли мертвым в постели. Джордж умер тихо, во сне, и Аннунсиата решила, что не выдержало его сердце, ослабевшее после болезни и утрат.

Теперь Аннунсиате оставалось только присоединиться ко двору в Солсбери. Ей хотелось повидаться с детьми и убедиться, что здоровье принца идет на поправку. Аннунсиата поблагодарила Руперта за заботу о малышах, и он улыбнулся, ответив, что это доставило ему радость. Хотя они не говорили об этом, в конце концов дети Аннунсиаты были внуками принца. Аннунсиата не задумывалась о будущем, когда приехала ко двору, но спустя две недели она в разговоре с королем попросила у него разрешения уехать домой.

– В Йоркшир? – осведомился король. – Конечно, поезжайте. Двор останется неполным до тех пор, пока мы не вернемся в Лондон, и только Господу известно, когда это произойдет. Мы останемся на зиму в Оксфорде, и чем больше придворных мне удастся разослать по домам, тем будет лучше хотя бы для Оксфорда. Но скажите, как вы себя чувствуете, миледи? Вы выглядите печальной и усталой...

От неподдельной тревоги короля на глаза у Аннунсиаты навернулись слезы. В те дни она часто плакала, иногда просто от сочувствия.

– Я здорова телом, Ваше величество, но больна душой и сердцем, – ответила она. – Мои кузены и муж... мне кажется, я виновна в их смерти. Все, что мне хочется – оказаться дома. Я так хочу вновь увидеться с матерью…

Король осторожно пожал ей руку.

– Тогда поезжайте и возвращайтесь, как только захотите. Если же вы не вернетесь, мне будет тоскливо без вас. И Руперту тоже, – некая мысль промелькнула в глубине его черных глаз – фамильных глаз Стюартов, таких же, как у Руперта и самой Аннунсиаты, – и она решила, что королю обо всем известно – либо ему рассказал принц, либо он догадался сам. Прощание с Рупертом оказалось труднее; Аннунсиата не могла подумать о нем как об отце, для нее принц навсегда остался любимым. Она заметила, что прощание было тягостным и для самого принца. Оба спешили скорее расстаться.

Принц пожал ей руки и поцеловал в обе щеки.

– Да хранит вас Бог. Должно быть, мы скоро увидимся вновь. Я уже терял вас дважды в жизни и не смогу вынести потери в третий раз.

После короткого объятия они расстались.

– Я вернусь, – пообещала Аннунсиата и действительно верила в это.


Она подъехала к дому после заката; темнота уже начинала стирать все формы и краски мира. Приземистый серый дом казался неизменившимся в синих сумерках, но вспомнив, что она не была здесь уже пять лет, Аннунсиата с трудом проглотила вставший в горле комок. Дом, думала она, моя мама. Куда бы она ни отправлялась, что бы она ни делала, эти два слова постоянно присутствовали в ее жизни; они всегда смогут заставить ее вернуться. Кавалькаду никто не встретил – ни один посыльный не мог бы приехать быстрее, и Аннунсиате было некого посылать. Во дворе было пусто. Слуги и дети опустили поводья и молча ждали распоряжений Аннунсиаты. Все они устали; малыши спали на руках лакеев, Кловис и Эдуард едва удерживались в седлах, хотя у Кловиса осталось достаточно сил, чтобы с любопытством оглядываться по сторонам.

Дверь дома отворилась, и к путникам заспешили Перри и Эллин, за ними шли два лакея, и наконец, на пороге появилась Руфь.

– Молодая хозяйка вернулась домой! Слава Пресвятой Божьей матери! Наша маленькая леди снова дома, – причитала Эллин.

Перри, подагра которого после отъезда Аннунсиаты не ухудшилась, только радостно взглянул на молодую хозяйку и отправил одного из лакеев помочь ей спешиться. В одну секунду Аннунсиата оказалась на земле. Ноги ее онемели, она с трудом удерживала равновесие, но сразу же бросилась к матери.

Руфь по-прежнему стояла на пороге, она выглядела высокой и прямой. На взгляд Аннунсиаты, она совсем не изменилась, только прибавилось седины в волосах и морщин на лице, хотя в первый момент Аннунсиата не заметила даже этого. Она обняла мать за шею и спрятала лицо у нее на груди, и только тут заметила неподвижность Руфи. Аннунсиата отступила с непонимающим и обиженным видом.

– Мама, что случилось? Вы не рады видеть меня?! – воскликнула Аннунсиата и лишь сейчас увидела, что мать одета во все черное – в Лондоне траур носили почти все, и черный цвет стал привычным для Аннунсиаты – и выглядит пораженной, как будто не вполне понимая, как ее дочь оказалась дома. Надо было послать письмо заранее, упрекнула себя Аннунсиата, я уже забыла, что она немолода. – Вы в трауре, – мягко спросила она. – По ком?

– По Ральфу, – безжизненным голосом ответила Руфь. – Сегодня его будут отпевать.

Сердце Аннунсиаты облилось кровью.

– Ральф? – еле выговорила она пересохшими губами. Нет, он не мог умереть – только не Ральф! Ральф был для нее олицетворением семьи Морлэндов и дома; Аннунсиата любила его не меньше, чем собственный дом и мать. Ральф, заботливый мужчина ее детства, ее герой, защитник, поклонник, друг, единственный, кто понимал ее, кто спасал ее от недовольства матери, для кого проказы Аннунсиаты только усиливали ее очарование... – Ральф умер?

– Ральф-младший, – поправила мать, почти не заметив потрясение дочери. Ее глаза быстро оглядели траурное платье Аннунсиаты. – Тебе лучше поехать со мной. Из-за жары похороны назначили слишком быстро, – Аннунсиата заметила, что мать, кажется, начала понимать, в чем дело: ее глаза с беспокойством устремились в сторону кавалькады. Она вновь испытующе взглянула на Аннунсиату. – Это твои люди? Вы здоровы? До нас доходили ужасные новости из Лондона...

– Да, я здорова. Мы не привезли болезнь. Это мои дети и два сына Ричарда и Люси. Мы все устали и проголодались, мама. Путешествие было таким долгим.

– Пусть войдут в дом. Ты должна обо всем рассказать мне, только в другой раз. Дорогая, я рада видеть тебя, мне жаль, что я не смогла принять тебя, как полагается. Мы все настолько потрясены, что я не в состоянии ни о чем думать. Уильям, пусть Энн и Бетти заберут детей в детскую и позаботятся о них. Размести слуг. Перри, займись лошадьми. Аннунсиата, ты едешь со мной?

– Конечно, мама, – ответила Аннунсиата. Все ее кости болели, она боялась вновь увидеть смерть, но долгом перед своей семьей нельзя было пренебречь. Какая удача, подумала она, что ее одежда подходит к случаю. Она вернулась к Голдени, которую удерживал на поводу лакей, прикусила губу и с трудом поставила ногу на подставленную ладонь, чтобы взобраться в седло. Каждый ее мускул протестующе заныл, бедная Голдени вздыхала и потряхивала головой.

– Ничего, старушка, – потрепала ее по шее Аннунсиата. – На этот раз поездка будет недолгой.

Привели лошадь для Руфи, она села в седло, и в сопровождении двух слуг они направились к замку Морлэндов.


Церковь была украшена цветами, в ней ярко горели свечи, и смешанный аромат воска и цветов казался горьковатым и тревожным. Одним из самых ранних воспоминаний Аннунсиаты были похороны Мэри Эстер Морлэнд. Девочку привели в церковь попрощаться с покойной; ее подняли, позволив заглянуть в открытый гроб, на куклу из белого воска, закутанную в белую одежду, с ожерельем из черного жемчуга на груди. Сегодня гроб был закрыт, а у лежащей в нем куклы лицо должно было бы напоминать лицо маленького Ральфа.

Вся семья и слуги были в сборе, мужчины хмурились и прятали покрасневшие глаза, женщины плакали, многие из них перебирали четки, молясь за спасение души усопшего. Руфь и Аннунсиата прошли вперед, где стояли близкие родственники, и Аннунсиата порадовалась, что на нее бросали взгляды только мельком, однако Ральф повернулся и долго смотрел ей в глаза. На его лице лежала печаль великой скорби, он сильно постарел, но при виде Аннунсиаты он недоверчиво поднял бровь, а потом его лицо смягчилось от радости и признательности. Ральф взял ее за руку и поставил рядом с собой, а в это время из ризницы уже появился капеллан, готовясь начать службу. Кадильщики выступили вперед, покачивая кадилами на длинных цепочках, и сладковатый печальный запах курения смешался с ароматом цветов. Мальчики запели своими чистыми дрожащими голосами, и Аннунсиата заплакала, скорбя об умершем ребенке, обо всех умерших и о жизненных скорбях.

Пока они ехали в замок Морлэндов, Руфь поведала ей печальную историю. Когда умер старший сын Ральфа, его конь, Торчлайт, достался Эдмунду. После смерти Эдмунда Ральф-младший ожидал, что Торчлайта отдадут ему. Однако Ральф с бессознательным желанием прервать эту череду отказал сыну. Ральф-младший был оскорблен. Он считал, что должен занять место старших братьев, быть старшим в семье, наследником, молодым хозяином, а как оказалось, отец против этого! Ральф-младший решил доказать, что он уже не маленький и способен ездить верхом на любой лошади, поэтому тайком вывел из конюшни жеребца Кингкапа, оседлал и взнуздал его и попробовал проехать верхом.

Кингкапа выездил сам Ральф, поэтому у решительного и сильного наездника он вел бы себя смирно, но, подобно всем жеребцам, Кингкап часто нервничал, к тому же на нем редко ездили. Нервозность Ральфа передалась жеребцу. Мальчик вскарабкался в седло, и после непродолжительной борьбы жеребцу удалось сбросить его. Нога мальчика попала в стремя, он не смог высвободиться. Жеребец перепугался, чувствуя, как за ним по земле волочится тело, и, будучи не в силах освободиться от него, обезумел от ужаса. Прежде, чем мальчику смогли помочь, жеребец промчался мимо угла конюшни, с силой ударив Ральфа о него.