Ты совершила несколько ошибок, сестричка. Вот одна из них: ты исключила возможность того, что я, узнав твой изощренный план, отвечу тем же. Вот почему я решила, что Василий должен тебя убить. Этим я защищала себя от смерти. Этим я наказывала тебя за твой злодейский план. И победила в нашем соперничестве не ты. Ты думала, что твой план сработал. И ошиблась. Это МОЙ план сработал.

Еще одна твоя ошибка – я сделала это не из корысти. Просто так получилось, что, защищаясь, я автоматически становилась наследницей твоего имущества. Весьма скромного, как оказалось. И здесь, сама себе я могу признаться: если бы я знала, что ты практически нищенка, то, наверное, лишила бы себя удовольствия победить тебя в соперничестве умов. А просто заявила бы на тебя в полицию. Тебя и Василия вызвали бы, чтобы задать вопросы. Вы от всего отказались бы. Вас бы отпустили, потому что, кроме моего заявления, никаких доказательств злодейского замысла я предъявить не могла. Но это вынудило бы вас отказаться от своего намерения. И ты, Лизка, скорее всего, уехала бы ни с чем в свою Австрию умирать.

Но случилось так, как случилось. В главном Лизка оказалась права. Я живу в Австрии, в бывшем доме моей сестры, и не знаю, что делать дальше. Не с кем посоветоваться. Не на кого опереться. Я совершенно одинока!

Чувствую, как во мне закипает протест. Сдаться? Смириться? Вот уж дудки! Не сломаюсь! Не сдамся! Выберусь из той задницы, в которую попала. Но вовсе не из жадности или алчности, как думала моя сестра. Просто… так карта легла. Но, как говорят картежники, карта – не кобыла, к утру, да повезет! Я не раскисла. Не рассопливилась. Я еще повоюю за свое место под солнцем.

Надо без эмоций разобраться, что теперь делать? Как быть с предателем Суперменом? С Вениамином Аркадьевичем? С теми записями, что есть у детектива?

Даже если я не убивала Лизку, против меня все те же неоспоримые факты: я мошенница, потому что назвалась ее именем, завладела имуществом. Неважно, что я была единственной наследницей сестры и все это и так стало бы моим. В общем, преступлений на меня навесят – сидеть не пересидеть. Это при условии, что я не убивала Лизку! Если еще и убийство повесят – мне вообще конец!

Жму на газ. Двигатель ревет. Выруливаю на асфальт. Впереди – глухой левый поворот. За ним, я хорошо знаю, спускающийся вниз серпантин. А потом – отворот на грунтовку к моему дому. Но сначала надо сделать крутой поворот.

«Да! – говорю я себе. – Надо сделать крутой поворот! И тогда жизнь наладится! А Лизка… Пусть она тогда перевернется в своем гробу! Доски сгрызет от злобы, что ее план не сработал! Только вот, где оно, решение моих проблем? Надо его найти. И – быстро! Впрочем, оно лежит на поверхности!»

Снова останавливаюсь и съезжаю на обочину. Достаю телефон. Перед тем как позвонить Вениамину Аркадьевичу и Хольцману, еще раз взвешиваю все «за» и «против». И не нахожу ни одной причины, по которой стоило бы отказаться от продажи дома. Лизкина недвижимость не принесла мне счастья. Остается надеяться, что, обращенная в деньги, она поможет мне выбраться из замкнутого круга.

Вениамин Аркадьевич поздравляет меня с тем, что я приняла правильное решение. У него есть доверенность Петра Ильича подписать купчую. Бывший детектив не удивляется моему предложению оформить сделку завтра же. Он еще не успел уехать в Швейцарию и заверил, что перенесет отъезд. Полная готовность идти мне навстречу! А как насчет цены за компромат? Самое время прояснить позиции:

– Я пришла к выводу, Вениамин Аркадьевич, что сумма, которую вы хотите получить за интересующие меня материалы, несколько завышена. Наша сделка состоится только в том случае, если вы согласны уступить.

– Назовите вашу цену! – быстро отвечает владелец компромата.

«Значит, готов уступить!» – ликую я. И потому говорю без колебаний:

– Десять процентов того, что вы озвучили при нашей встрече.

– Это несерьезно!

– Хорошо! Обговорим этот вопрос при встрече!

Не могу сдержать улыбку: вы еще не знаете, любезнейший Вениамин Аркадьевич, какой серьезный аргумент для торга с вами дала мне, сама того не желая, моя сестричка. Царство ей небесное!

Диктую ему номер телефона Хольцмана. Потом набираю номер адвоката сама.

Всего какие-то пятнадцать минут – и гордиев узел разрублен! Прочь сомнения, колебания, нерешительность! Завтра я избавлюсь от всего, что мешает мне жить. За исключением Супермена. Но настанет и его очередь. Я не умею прощать предательство.

Глава 22

Сделка совершена! Теперь у меня, как говорится, ни кола ни двора. Но зато есть деньги, чтобы начать новую жизнь. Почти миллион! Больше всего из только что свершившегося мне понравился разговор с Вениамином Аркадьевичем. Он демонстрировал прямо-таки волчий аппетит, пытаясь отжать у меня за флешку с компроматом как можно больше. И какое несварение желудка вызвал у него мой намек на то, что я знаю про его двурушничество. Он быстро сообразил, что будет, если об этом узнает Петр Ильич. Даже с учетом того, что сообщит ему об этом ненавидимая бывшая секретарша.

Конечно, решение продолжить доставшийся Лизке от мужа бизнес было ошибкой. Построить благополучие на чужом несчастье мало кому удается. Я не из числа этих везунчиков. Ну и ладно.

Не доезжая до дома, останавливаюсь на смотровой площадке. Смотрю сверху на дом. Еще день или два – и я уеду отсюда навсегда. Одна или с Суперменом? Вижу, что он бродит по склону со штативом на плече. Надо поторопиться! Появиться в доме до того, как он вернется. Беспрепятственно уничтожить купленный у Вениамина Аркадьевича компромат и припрятать денежки.

Вернувшись, первым делом выбегаю на веранду. И вижу, что Супермен шагает к дому. Надо поторопиться.

Бегу в гостиную. Шарю взглядом по грудам мусора и стройматериалов. Где же они? Вот! Топор и молоток! То, что мне нужно! Кладу флешку на топор и со всей дури бью по ней молотком. Та отлетает в сторону. От удара она только немного сплющилась. Снова бью молотком что есть сил. Потом еще раз. Еще. И только тут спохватываюсь: что я, дура, наделала! Я же не посмотрела записи! Как теперь узнать, кто убил Лизку. Я? Или не я? Как теперь понять, почему я вижу эту картину: ванная, занавеска, фен на полочке со свисающим вниз шнуром и моя рука, что тянется к нему. С грустью смотрю на то, что осталось от флешки.

За этим занятием не замечаю, как в комнате появляется Супермен. На плече штатив. На другом висит фотоаппарат.

– Ты что тут делаешь?

– Да так… Зашла просто!

– Я слышал, ты тут чем-то стучала…

– Флешка вон накрылась. Расколотила ее, чтобы никакой умелец не смог восстановить.

– А что на ней было?

– Так… Пустяки…

Знал бы ты, что обломки, на которые ты смотришь, стоят сто тысяч евро!

Супермен ставит к стене штатив, осторожно снимает с плеча фотоаппарат. Плюхается в кресло напротив меня.

– Как успехи? – спрашиваю.

– Какие могут быть успехи? – грустно отвечает Семен. – Что можно снять в этой дыре?

– Ну, знаешь, это только плохому танцору всегда что-то мешает. А настоящий гений найдет сюжет где угодно. Анри Брессон снимал шедевры, не выходя из дома.

– Кто это? – нахмурился Супермен.

– Был такой мастер. Считается одним из лучших фотографов всех времен. Тебе, вообще-то, не мешало бы знать историю фотографии. И тех, кто вошел в нее.

– Зачем? – пожал плечами Супермен. – Ничей опыт не может меня чему-то научить.

– Разве тебе не интересно, как творили и чего достигли признанные мастера?

– Нет. Это может вызвать только зависть. Или неприязнь. Отторжение. В зависимости от качества работы. Не факт, что общепризнанный автор – это обязательно гений.

– Но, чтобы знать это, надо хотя бы познакомиться с его работами.

– Прежде всего ремесленникам от фотографии. Тем, кто мнит себя фотографом. Или очень хочет им стать. При этом одни сознают, что самое большее, чего они достигнут, – это научатся копировать чужой опыт. Но их это устраивает, ведь нередко этого достаточно, чтобы зарабатывать деньги. Другие же наивно надеются, что чужой опыт сделает их мастерами. Но я не настолько наивен. Никто меня ничему не научит.

– Так ты всезнайка!

Супермен смотрит на меня с откровенной жалостью. Как на обреченного.

– Пойми: на художника невозможно выучиться! – медленно говорит он. – Композитор должен знать только нотную грамоту, чтобы записать мелодии, которые звучат в его голове. Поэт или писатель должен мало-мальски знать орфографию, чтобы зафиксировать рождающиеся сюжеты. А настоящему фотографу нужны только фотоаппарат, глаза, чтобы видеть, и руки, чтобы нажимать кнопку. Есть еще обработка негативов и снимков. Способность видеть сюжет дана художнику от природы. Ему остается только реализовать заложенный в него дар.

Не могу скрыть своего изумления. У моего Супермена, оказывается, есть собственное представление о философии гениальности. Столько лет с ним живу, и не знала! Даже не догадывалась!

– Очень интересно! А что ты скажешь о музыкантах-исполнителях? Об артистах? Есть среди них гениальные? Или все они тоже ремесленники?

– Гений – это творец! Не все, кто что-то написал, гении. Что касается актеров… Что творит артист, читающий чужие тексты? Или показывающий эмоции героя, которые расписаны гениальным автором? Ничего!

– Он создает образ… – пытаюсь вставить я, но Супермен меня обрывает:

– Чушь! Он ничего не создает! Все создано воображением автора. Актер всего лишь выполняет его инструкции, записанные в тексте произведения. С нужным выражением читает тексты и усиливает их восприятие визуализацией эмоций. Да, это нелегко. Да, это не каждому дано. Надо иметь определенные способности. Но это не творчество! И уж тем более – не гениальность!

– А музыкант-исполнитель?

– То же самое! Только в отличие от актеров музыканту надо в совершенстве владеть техникой воспроизведения того, что написал композитор. Это намного сложнее, чем ахать или охать, плакать или смеяться на сцене. Изображать любовь или ненависть, страх или отвагу. Ну и так далее. Но это – не творчество. Это такое же ремесло, как… замена прокладки в унитазе. Этому можно научиться.

– Ты хочешь сказать, что гениальным исполнителем может стать каждый? Стоит только пожелать?

– Я этого не говорил. Конечно, не каждый. Как бы тебе объяснить? Вот есть такой спринтер, Усейн Болт. Никто сегодня не может пробежать сто метров быстрее, чем он. Допустим, он захочет стать мировым рекордсменом в беге на тысячу метров. И как бы он ни старался – у него ничего не получится. Потому что он рожден бегать короткие дистанции. У него, образно говоря, «быстрые мышцы». Они дают ему возможность развивать большую скорость на ста метрах, но он никогда не победит на длинной дистанции. И наоборот. Возьми любого бегуна-кенийца. У кенийцев мышцы медленные. Приспособленные к долгому, изнурительному бегу на длинные дистанции. Тут им практически нет равных. Но поставь кенийца на стометровку – и он всегда придет последним. Понятно?

Я начинаю заводиться. Чувствую это, но ничего не могу с собой поделать. Надо же как-то поставить моего доморощенного философа на место. Спрашиваю вкрадчиво:

– Ты хочешь сказать, что способности определены генетикой?

– Ну, в общем, да.

– Так это и есть гениальность! Исключительные способности, данные человеку от природы. От Бога, если угодно.

Супермен хочет что-то возразить, но меня уже не остановить:

– Если человеку от Бога дано выразительно читать чужие тексты. Передавать со сцены в зал эмоции, которые испытывает его герой. Держать огромный зал в напряжении. Заставлять зрителей, в зависимости от мизансцены, плакать или смеяться. Грустить или ненавидеть. Сопереживать герою. Если он все это может, потому что это дано ему Богом! Это что, не гениальность?

– Я говорю только, что гения нечему учить…

– Неправда! – вскипаю я. – У Галины Вишневской изумительной красоты голос. Но если бы ее не научили им пользоваться, если бы не вытащили наружу талант, который дремал внутри нее, о котором она, может быть, и знала, да не понимала, как им пользоваться, – и не было бы великой Вишневской! Ее учили! И научили!

– Ладно! – примирительно говорит Супермен. – Чего кипятишься? Все равно ты меня не переубедишь!

Мы умолкаем. Семен старательно убирает с фотоаппарата невидимые пылинки. Чувствую: мысленно он уже с Клэр. Несколько секунд думаю: сказать, что знаю про его увлечение и связанные с этой фифой планы? Прихожу к выводу, что не стоит! Предупрежден – значит, вооружен! Пусть думает, что я пребываю в неведении! А про то, что продала дом? Нет! Это будет моей тайной до самого конца! Но кое-что я тебе скажу.

– Сегодня я встречалась с человеком, который хочет купить наш дом.

Супермен встрепенулся. Отодвинул фотоаппарат в сторону, всем телом подался ко мне:

– Кто такой? Откуда взялся?

Рассказываю про первую встречу с Вениамином Аркадьевичем. О том, что знаю его еще по Питеру. Что нанимала его для слежки за Лизкой, не говорю.