В глазах Гунхарда загорелся фанатичный блеск. Франкон же, наоборот, словно поник, он не желал сообщать этому посланнику реймского архиепископа, что в душе симпатизирует и рыжей Эмме, и Роллону, что переживает за них, радуясь, что они наконец-то смогли соединиться, но и одновременно скорбит об их слепоте, не дающей им понять, что языческий союз не будет признан ни в одном из окружающих их христианских княжеств и что, даже если Эмма и родит Роллону наследника, он будет считаться не более чем очередным бастардом Ру, а следовательно, его не будут почитать законным продолжателем династии завоевателя, который — тут уж епископ Руанский ни на йоту не сомневался — вполне достоин того, чтобы навсегда оставить за собою землю, которой он управлял столь мудро и талантливо.

— Нам остается лишь уповать на время, — смиренно возвел очи горе епископ Франкон. — Мы все во власти Божьей… И кто знает, может, Эмма Птичка достаточно крепка в своей вере и все же постарается спасти душу язычника Роллона. Ибо — видит Бог! — он достоин этого.

Весь остаток ночи преподобный Франкон долго и самозабвенно молился, чтобы сказанное им стало явным.

Однако когда епископ встретился с Эммой из Байе, он держался с ней сурово. Это произошло лишь через десять дней после свадебного языческого пира, в дни празднования Пасхи.

Франкон заметил, что, став правительницей, Эмма хоть и не спешит встретиться с ним, но совершает много хороших поступков, как и подобает доброй христианке. Она пожертвовала многие драгоценности из свадебных даров на ремонт церквей в Руане, она выпросила у Ролло право устроить богадельню при строящемся монастыре Святого Годара. Да и само то, что правительница Нормандии была христианкой, благотворно влияло на крещеных норманнов, и они чаще стали посещать христианские храмы. Когда же настал день Светлого Христова Воскресения, Эмма явилась в храм Святого Мартина с целым отрядом крещеных викингов и даже Ролло привела.

Язычник какое-то время с интересом следил за службой, потом стал зевать, а в самый ответственный момент, когда все в полной тишине опустились на колени, а Франкон поднял просфору, символизирующую Агнца, раздалось мерное позвякивание шпор о плиты собора — это Ролло, окончательно устав от службы, покидал церковь.

— Он не должен был этого делать! — громко возмущалась Эмма, когда после мессы она прошла с Франконом в пустой скрипторий и теперь гневно металась среди пюпитров, порой машинально сдвигая восковые таблички с записями, задевая горки шуршащих свитков. — Он обещал мне, что будет вести себя пристойно!

Тучный Франкон, все еще в нарядной, расшитой жемчугом ризе, сидел на резной скамье в нише окна, задумчиво перебирая четки, и наблюдал за Эммой. Она осталась такой же порывистой и нетерпеливой, однако перемены, происшедшие в ее жизни, все же оставили на Птичке из Байе свой отпечаток — что-то более женственное, мягкое проступало в чертах лица, появилась изящная плавность в движениях, исчезла сердитая затравленность во взгляде. Даже в том, как она гордо несла свою небольшую аккуратную головку, уже не было строптивости, а сквозило некое благородство и достоинство.

— На каком ты месяце, Эмма? — вдруг просто спросил Франкон.

— Что?!

Она резко остановилась, потом потупилась, покраснела. Стала машинально оглаживать волосы.

— Весь Руан только и говорит что о ребенке, какого я жду от Ролло, — смущенно, как бы оправдываясь, говорила она, — однако мне неловко, что вы так вот, в упор спрашиваете меня.

И через миг, выдохнув, добавила:

— На четвертом.

Она стояла перед ним тоненькая, как шелковинка, в платье из ярко-голубого фризского сукна с богато украшенным серебряной вышивкой оплечьем, с нашитыми драгоценными камнями, заменявшими нашейные укращения. Так же богато была украшена и широкая кайма свободных, длиной лишь до локтя рукавов, из-под которых спускались до запястья белоснежные узкие рукава нижней туники.

Широкий, сверкавший крупными драгоценными каменьями пояс подчеркивал все еще удивительно тонкую талию. Голову покрывала легкая белая вуаль, длинные концы которой были отброшены на плечи. Лоб украшал тонкий золотой обруч, украшенный над бровями блестящим, удивительно красивым камнем — сапфиром в форме звезды.

— Почему вы так на меня смотрите, преподобный отче?

Епископ вдруг смутился, поняв, что восхищенно любуется земной красотой своей духовной дочери. Воистину, одежда красит человека, хотя эта рыжая девушка всегда была дивно хороша — сливочно-белая кожа, тонкий прямой нос, нежные линии подбородка, точеная шея.

Франком вдруг словно заново ощутил все очарование этого Светлого Воскресения в конце апреля, тихое помещение скриптория будто наполнилось запахами и голосами весны — долетавшим из сада ароматом обильно цветущего шиповника и левкоев, чуть сыроватым запахом вчерашней золы из пасти очага, благовестом колоколов в этом городе язычников, нежными трелями зяблика.

Эмма просто-таки источала шальную жизненную энергию, силу пробуждения природы, которая гонит из оттаявшей земли прекрасные весенние цветы, запах которых туманит разум, и Франкон, вначале настроенный сурово отчитать свою духовную дочь за отступничество и грех языческого обряда, Франкон, этот циник и рассудочный эрудит, вдруг смягчился, отвел взгляд, заморгав на солнечные блики на водах Сены.

Эта девушка была сама весна, прекрасная и чарующая, легкокрылая мечта, несущая с собой неутолимую страсть и красоту. На эти ли хрупкие плечи взвалить непосильную ношу, с какой не могли справиться .и опытные мужи, пытавшиеся убедить в догматах христианской веры закоренелого язычника, варвара и завоевателя Ролло Нормандского?!

Франкон машинально следил, как за окном лохматая бурая лошадка тащила к мельнице воз с зерном.

— Садись, Эмма. Если ты не против, то мы немного вспомним урок из Алкуина.

Кажется, она была несколько озадачена. Присела, по-детски сложив, как в прежние времена, руки на коленях. Франкон невольно улыбнулся. Жена правителя Нормандии — та же быстроногая девочка с блестящим взглядом на свежем личике. И вместе с тем, как быстро вошла она в роль — откуда появилась эта уверенность в походке, это царственное величие осанки?

— Что есть весна? — коротко спросил Франкон.

— Живописец земли, — быстро ответила Эмма.

— Что такое тело? — допытывался епископ.

— Жилище души, — просто и четко отзывалась Эмма.

— Что такое год?

— Колесница мира.

— Что такое слово?

— Изменник души.

— Как помещен человек?

— Как свеча на ветру.

«Истинно так, — про себя подумал епископ. — Дунул ветер — и нет жизни». Он неожиданно вспомнил о юноше, с которым обучал Эмму по урокам Алкуина, — младшем брате Ролло Нормандского Атли.

Ведь когда-то Ролло привез рыжую красавицу Птичку тому просто в подарок, как воинский трофей. Ролло уже тогда менялся в лице при одном взгляде на Эмму, но не смел отнять подарок у брата. А Атли был так слаб, так болен… Теперь же его нет на белом свете, и эти двое смогли наконец соединиться. Наверное, они в глубине души испытывают угрызения совести за то, что лишь смерть Атли позволила им быть вместе.

— Вы думаете об Атли, брате Ролло? — посерьезнев, спросила Эмма.

Франкон вздрогнул.

— Ты стала проницательной, Птичка. — Она грустно улыбнулась.

— Не в этом дело. Вы ведь глаз не сводите с места подле меня, где всегда сидел Атли.

И она поведала епископу о последних днях Атли. Он стал христианином, и столь же искренним, сколь непримиримым язычником оставался Ролло. Он знал, что скоро умрет, и попросил, чтобы его погребли на горе Мон-Томб в обители Архангела Михаила. А перед смертью Атли страстно желал видеть старшего брата, великого Ру, чтобы уговорить его принять веру истинного Бога.

— Им так и не суждено было еще раз встретиться на этом свете, и это очень горько, ибо последняя их встреча произошла во вражде из-за меня. А я так и не осмелилась сказать Атли, что ношу дитя от его брата!

Чем больше говорила Эмма, тем больше мрачнел Франкон. Воистину, будь Атли не таким слабым и женись он на Эмме… Епископ вдруг почувствовал, как чудесное очарование от присутствия рыжей Эммы бесследно, как дым, развеивается. Он вновь стал суровым христианином, главой христиан нормандских земель, ответственным за их судьбу. И эта молодая женщина, что сидит перед ним, хрупкая и на вид беззащитная, все же смогла добиться своего и приручить такого хищника, как Роллон. Что ж, если она добрая христианка, то должна не забывать о своем святом долге и заставить Ролло принять крещение, а с ним — и весь этот край. Ведь была же в землях франков Клотильда Бургундская, приведшая к купели варвара Хлодвига[1].

— Итак, ты сегодня счастлива, дочь моя? — опустив глаза на зерна четок, спросил Франкон.

Лицо Эммы засияло прямо-таки ослепительным светом счастья. Но Франкону было уже не до земных прелестей своей духовной дочери. Долг должен быть сильнее сиюминутных колебаний уступчивой души.

— Итак? — Он строго-вопросительно чуть приподнял подкрашенную бровь.

— О! — Она вздохнула так, словно само дыхание приносило ей радость. — О, даже в раю ангелы небесные не ведают такой радости, как у меня сейчас.

Франкон невозмутимо пожевал губами.

— Мне горько осознавать, как мало людей воспринимают земную жизнь лишь как временную суть, как подготовку к истинной жизни в небесном чертоге. И учти, Птичка, что когда настанет твой час вступить в вечность, ты будешь там одна, ибо для человека, которого ты так любишь, доступ туда будет закрыт.

Он увидел, как погасли огоньки в глазах Эммы, и ощутил что-то похожее на удовлетворение.

— Так-то, дитя мое. И если ты христианка, если ты желаешь добра своему возлюбленному, ты ни на миг не должна забывать: главный твой долг — спасти душу своего избранника.

Эмма судорожно сглотнула.

— Вы несправедливы ко мне, преподобный отец. Ведь когда-то вы сами уговаривали меня сойтись с Ролло и влиять на него. И — Бог мне свидетель — я хочу добиться того, о чем вы со мной толкуете.

— Хорошо, чтобы в опьянении своей любовью ты не забывала о долге христианки. Роллон, как бы ни был нежен и добр с тобой, все же останется чуждым существом тебе, ибо, пока он поклонник кровавых демонов Одина и Тора, он живет, мыслит и действует иначе, чем любой из христиан. Он — слепой грешник, и дьявол всегда главенствует в его душе. И всего час назад мы были с тобой свидетелями дьявольских козней во время мессы.

Эмма, которая еще недавно была готова метать громы и молнии на голову Ролло, сейчас вмиг встала на его защиту. Она сбивчиво начала объяснять, что Роллон не так и грешен, как думает преподобный отец, что разве он не порвал с войной, принеся мир в этот край, и разве христиане не благословляют его в своих молитвах за то, что он дал им величайшее благо созидания.

«Блаженны миротворцы» — учит Библия, и разве Ру, оставаясь язычником, не следует этому пути? Он позволяет христианам строить монастыри, он не препятствует, когда его воины принимают крещение, он создает добрые законы. А монастырю Святого Михаила он даже отписал целую пустошь с угодьями и почитает этого архангела так, как может почитать только великого воина, — что еще можно ожидать от поклонника войны?

— Я же со своей стороны готова сделать все возможное, чтобы убедить моего мужа принять крещение в купели, но… Вы не должны требовать от меня слишком многого и слишком быстро, ваше преосвященство. Франкон щелкнул аметистовым зерном четок.

— Главное, чтобы твое желание не ослабело со временем, Птичка.

Эмма вдруг улыбнулась каким-то своим мыслям.

— Знаете, отче, у нас с Ролло уговор — если я рожу ему дочь, он крестится. Если будет сын… что ж, тогда мне придется начать все сначала и вновь уговаривать моего язычника.

— Странное пари ты заключила с Родлоном, — хмуро заметил Франкон. — Подобными вещами не полагается шутить.

— Но ведь слову Ролло можно верить, — мечтательно улыбнулась Эмма. — И все, что нам остается, ваше преосвященство, — так это молить небеса, чтобы дитя у меня под сердцем оказалось маленькой девочкой.

Она вновь была счастлива и безмятежна, но Франкон не мог позволить успокоиться ее душе.

— Ваша языческая свадьба состоялась совсем недавно, Эмма, а ты уже четвертый месяц как ждешь ребенка. Кто знает, не заподозрят ли что-нибудь норманны Ролло, решив, что дитя зачато не от их правителя? Если же Ролло обратится в истинную веру и ваш союз освятят таинством христианского обряда, то родившийся ребенок будет почитаться самым законным из детей правителя Нормандии, не говоря уже о том, что его признают все франкские государи.

Итак, Эмма, если ты хочешь помочь и себе, и Ру, и своему ребенку, ты должна убедить человека, которого пока без благословения называешь своим мужем, принять истинную веру Спасителя. А теперь иди, и благослови тебя Бог!