— Наверное, эти слова ты говорила и всем тем, кто бросал тебя ранее.

Она не могла вымолвить ни слова. Ненависть и стыд охватили ее с такой силой, что к горлу подступила дурнота, ей казалось, что сейчас она рухнет на землю.

Ролло глядел на нее. В серых глазах застыл холод. Ни отблеска былой нежности.

— А теперь убирайся. Если к вечеру ты еще будешь в Руане — то пожалеешь; что родилась на свет.

— Я уже жалею…

Он на миг замер на пороге. Потом вышел, хлопнув дверью.

Эмма не знала, сколько она оставалась одна. Она не плакала, но чувствовала, что в горле стоят непролитые слезы. Даже когда вошел Гунхард, она не сразу заметила его

— Вам лучше уйти, сударыня.

Она различила звон колоколов. Подняла голову.

— Слышите? — поднял ладонь Гунхард. — Сейчас Роллон Нормандский в базилике Святого Уэна вступил в купель. Свершилось!

Эмма криво усмехнулась.

— По крайней мере, ему сразу будет какой грех замаливать перед Всевышним.

— Идемте, я вас провожу.

Он уже почти вывел ее, когда она наконец опомнилась.

— Гунхард, а как же мой сын?

Пожалуй, на суровом лице молодого прелата появилось какое-то подобие сочувствия.

— Вам не стоит волноваться о Гийоме. Он сейчас в Байе, я о нем хорошо заботятся. Роллон сказал, что, пока Гизелла не родит ему сына, его ребенок от вас будет оставаться его наследником.

— И сына он отнял у меня. — тихо прошептала Эмма.

Она плохо соображала, куда идет. Помнила, что прошла по мосту, и тут ее подхватила, понесла толпа. Хотя площадь перед вновь отстроенным собором Святого Уэна была вся запружена людьми, толпа все прибывала. Эмму толкали со всех сторон, вокруг были сияющие лица, слышался смех. Кто-то обнял ее, уколов бородой, чмокнул в щеку. Она вяло освободилась. Из-под полы капюшона глядела на мир тускло и безрадостно. Колокола все звонили, ликующие возгласы раздавались вокруг.

Кто-то резко схватил ее за руку.

— Вот ты где!

— Эврар, — равнодушно произнесла она, узнав мелита.

— Да, Эврар. Эврар, который вот уже три часа с людьми герцога разыскивает тебя по всему городу. Идем.

Она не протестовала, однако люди стояли столь плотной стеной, что не было никакой возможности выбраться из толпы. Им приходилось ждать. А потом она опять увидела Ролло. Он появился под темной аркой свода среди белых, лиловых и пурпурных фигур епископов и аббатов, среди облаченных в короны первых вельмож королевства. Роберт Нейстрийский, Герберт Вермандуа, Герберт Санлисский, а также ближайшие сподвижники Ролло — Лодин, Гаук из Гурне, Рыжий Галль окружали его. А он стоял меж ними — высокий, статный, в длинных белых одеждах неофита[51] и алой герцогской мантии, и на его широкой груди ярко блестел символ Христа — крест.

Потом он поднял руку и еще несколько неловко, но твердо осенил себя крестным знамением. Вся площадь взорвалась от ликующих криков, а с башен собора в небо выпустили сотни белых голубей.

Эмма вдруг почувствовала, что по щекам ее текут слезы, а губы улыбаются. Она еще не отошла от пережитого, но поняла, что по-прежнему любит Ролло и счастлива… Счастлива за него. Ибо теперь он спасен. «Всякий верующий в Меня, да спасется». И теперь Ролло перестал быть чуждым ей существом. Он стал приверженцем истинной веры, и это роднит их. Хотя он и потерян для нее навсегда…

А потом Эмма увидела на паперти собора какое-то движение, и канцлер короля Карла Геривей подвел к Ролло маленькую фигурку Гизеллы, всю в бархате и в покрывалах, в высокой короне на распущенных светлых волосах.

«Я ненавижу его, я презираю его, но, Боже Всемогущий, отчего мне так больно?»

Она увидела, как Ролло, улыбаясь, принял из рук Геривея руку принцессы, и невольно зажмурилась, спрятала лицо на груди оторопевшего Эврара.

— О Меченый, уведи меня отсюда! Уведи!

В такой толпе это было немыслимо. И хотя Эмма так ни разу и не взглянула на паперть, где на глазах всей толпы происходило венчание, она слышала каждое слово.

— Я, Ролло, герцог Нормандский, беру тебя, Гизелла, в законные супруги, дабы иметь тебя при себе на ложе своем и у очага своего…

Эмма старалась зажать уши руками, старалась не слышать этих брачных фраз, в которых ее муж, отец ее ребенка, ее единственный Ролло отрекался от нее ради другой. «Я его ненавижу. Все, что есть во мне к нему, — только ненависть».

— …и во всем этом я даю тебе клятву перед Богом и людьми.

Потом звучали клятвы Гизеллы. Слабенький голосок был отчетливо слышен в неожиданной тишине над толпой.

Потом звучал голос Франкона, и, наконец, раздалось последнее «аминь!». Вся толпа разом вздохнула, а Эврару пришлось подхватить Эмму, ибо — она потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит на узенькой кровати в комнате, которую еще недавно так спешно покинула, полная надежд и решимости. Теперь она лежала здесь же, бесчувственная и равнодушная ко всему на свете, потерявшая всякую надежду на счастье. Отдаленный шум городского ликования звучал в ее ушах, как мутный, слитный рокот. Эмма, повернув голову, посмотрела долгим взглядом на сидевшего на табурете подле ее ложа герцога Ренье.

— Вы очень нас напугали, дорогая моя, — говорил он. — Разве честно было вам так вести себя после того, как я исполнил все ваши условия.

Герцог был прав. Он предложил ей честную сделку, он пошел ей навстречу, выполнил все условия. Более того, он предлагал ей единственный почетный выход из того позора и одиночества, в каком она оказалась. И она благодарна ему за это.

Эмма приподнялась на ложе и, протянув герцогу руку, искренне попросила прощения. Он кивнул, пожал ее пальцы. Рука у него была костистая, сухая и горячая. Он был уже немолод, и ни о каких нежных чувствах не могло быть и речи. И это хорошо. Что такое любовь? Она эфемерна. А то положение, какое предлагал ей Ренье, было даже большим, чем она могла ожидать после того, как изранилась в кровь о свои разбитые мечты.

— Я вижу, на дворе уже темнеет, — заметила Эмма, поглядев в окно.

Ролло велел убраться из города до того, как настанет ночь. И она сама хотела уехать отсюда, скрыться, бежать. Навсегда.

Она встала, отказавшись от помощи Ренье. Он тоже поднялся. Согласно кивнул, когда она заговорила об отъезде. Однако остался стоять, в упор глядя на нее. Она знала, чего он от нее ждет. Эмма вскользь подумала, что, по сути ничего не знает об этом человеке. Но какое это теперь имело значение?

Эмма горделиво вскинула голову и, подавив рвущееся из горла рыдание, произнесла хриплым голосом:

— Да будет благословенна наша встреча, герцог Ренье. А я даю вам согласие и обещаю стать вам доброй супругой.

Ренье молча взял ее руку и поднес к своим губам. Какой-то темный, торжествующий огонек мелькнул в его взгляде.

— Мы уезжаем немедленно!


Судьба всегда непредсказуема. Она может быть милосердной и коварной, горькой и радостной, возводящей к вершинам и низвергающей в прах. Уступает ли судьба воле? Или великое чувство награждается судьбой? Но когда в рождественский вечер, в день, когда во Франкии появилось герцогство Нормандское, изгнанница Эмма последний раз оглянулась на Руан, она в полной тоске считала, что уезжает навсегда. Когда-то ей предрекли, что она сможет найти свое пристанище в жизни. Теперь она поняла, что это пристанище будет не здесь. И ошиблась. Ибо то, что чудом взросло среди крови, ненависти и коварства — удивительное чувство любви между нею и завоевателем с Севера, — было слишком сильным и не могло исчезнуть. Даже по воле чужих интриг. И этому цветку еще предстояло расцвести. Это ее тайна, ее испытание для самых достойных. И если будет сила, будет любовь — будет и встреча… и счастье… и любовь…