— Я понимаю, у вас нет другой работы. Но придется вам уйти и с этой, она не для вас.

Она взяла лист бумаги, на котором он начал было писать рапорт, разорвала его и бросила в корзину для мусора, а перед ним положила чистый лист.

— Пишите. Пишите. Что вы не можете здесь работать, — сказала она.

— Но, Суман! — Юсуф не мог скрыть растерянности. — И потом, неужели ты не понимаешь, что я не могу без работы, мне не на что будет жить…

Суман прервала его.

— А что было у меня, когда я бежала из приюта? Лишь вера в то, что я поступаю правильно. Да, именно вера в таких людей, как ваша мама, надежда на таких честных людей, как вы…

Она, как хозяйка, прошла на склад и наклонилась над Гирдхарилалом.

— Гирдхарилал-джи, поздравляю вас, ведь ваш сын нашел наконец работу?

Тот вздрогнул и пристально посмотрел ей в лицо.

Суман сжала губы и, уже уходя, добавила:

— Но… эта сделка очень дорога, очень невыгодна для вас. Вы заплатили слишком много, Гирдхарилал-джи. Это принесет прибыль другим, а вам — одни укоры совести, даже если господин Юсуф и не напишет этот рапорт…

Гирдхарилал уронил голову на грудь.

16

Нафис сидела в своей комнате на диване и пилочкой обтачивала ногти. Она была в зеленых шелковых брюках в обтяжку и белой кофточке, расшитой золотым узором. Дымчато-сизый шарфик, вышитый мелкими серебряными цветками, закрывал шею. Напротив нее, на маленьком столике, стояла открытая коробка с конфетами. Нафис протягивала руку, брала конфету, отправляла ее в рот и снова принималась за пилочку. Рядом с коробкой конфет лежал свежий номер журнала «Женщина и дом».

Напротив сидел Салман и покачивал ногой. Нафис пододвинула к нему коробку:

— Бери!

— Я сказал, в рот их не возьму. Сперва ответь на мои вопросы.

— Это же твои любимые конфеты. Бери, пока я не съела.

— Будь же серьезнее, Нафис! Неужели ты и жизнь принимаешь вот за такую конфетку?

— Тебе идет быть серьезным, — сказала Нафис, довольно причмокивая.

— Дело такое.

— Ничего серьезного, — беспечно откликнулась Нафис. — Просто ты умеешь беспокоиться по пустякам. И потом, если, как ты говоришь, надо считаться с его самолюбием, пусть и он считается с моим…

— Выходит, ты готова бросить Юсуфа из одного ложного самолюбия? Готова пожертвовать вашей любовью с детских лет и годами дружбы?

— А что мне остается делать — упасть ему в ноги и умолять, чтобы он женился на мне? Его самолюбие — оправданное, а мое — ложное. Ловко у вас получается! — Нафис начинала сердиться.

— Но ведь он же сделал тебе предложение. Его мать приходила сама, и не один раз. И он тоже бывал здесь, и ты давала понять, что любишь его, что он нравится тебе… Признайся — ведь любишь? — другим, теплым голосом спросил он.

Нафис протянула руку, взяла еще конфету, отправила ее в рот и промолчала.

— И разве ты не замечаешь, что каждый раз как он приходит, здесь обязательно заводят разговор, который заставляет его страдать, обижает его. Ему всегда дают понять, что до тех пор, пока у него не будет состояния, все его достоинства, все добродетели, способности не будут приниматься в расчет. Только поэтому он почти перестал здесь бывать.

— Но ведь все это мама. В чем тут моя вина? Пусть не обращает на нее внимания…

— Хорошо придумано! — возмутился Салман. — Ты живешь в джунглях? Если он придет к тебе, он придет в твой дом. А ты до такой степени подавлена родительской волей, что ни жестом, ни словом не дашь понять, что, оскорбляя Юсуфа, оскорбляют и тебя. И вот теперь я спрашиваю: где же твое самолюбие, о котором ты так заботишься? Понимаешь ли ты хоть значение этого слова или повторяешь понаслышке.

— Где мне понять, — обиделась Нафис. Она взяла еще одну конфету и принялась ее ожесточенно грызть. Салман встал, закрыл дверь и присел около Нафис на подлокотник дивана.

— Неужели ты поймешь это только тогда, когда на твою шею наденут петлю из богатств этого Джавида?

Нафис с удивлением посмотрела на него:

— Салман, что ты болтаешь?

Салман вскочил.

— Так, значит, он влюблен в тетушку? Может быть, он полюбил меня или стал преданным учеником и последователем дядюшки? Нафис, он занят лишь тем, что расставляет сети, в которые ты когда-нибудь угодишь! Да и ты сама для него не такая уж важная добыча, ему нужны твои деньги, пойми это наконец.

Салман в сердцах плюнул в открытое окно, достал из кармана брюк пачку сигарет, вытащил одну, обламывая спички, стал прикуривать.

— Салман, ты к делу и не к делу ругаешь других, злишься, неистовствуешь. Я никогда даже не задумывалась над этим…

— А над чем ты когда-нибудь задумывалась? — вскричал он. — Расскажи мне, я хоть буду иметь представление.

Нафис молчала.

Это молчание бесило Салмана. Он прошелся из угла в угол, затянулся сигаретой, снова сел и заговорил наставительно:

— Нафис, подумай наконец, ради бога. Иначе ты накличешь на себя большие неприятности в жизни. А мозг тетушки работает именно в этом направлении.

— Салман, лучше не касаться того, что говорит мама. В конце концов, я не отвечаю за то, что думает или делает она, — недовольно ответила Нафис и отвернулась, и Салман заметил, что ее глаза наполнились слезами.

— Трудно с тобою — стоит завести серьезный разговор, ты тут же начинаешь плакать…

В дверь постучали.

— Кто там? — раздраженно крикнул Салман.

— Вас зовет госпожа, — послышался голос Гафура.

— Иду. Помни, наступит день, когда этот Джавид…

В дверях он столкнулся с Суман и умолк.

Он стоял неподвижно и, не отрываясь, смотрел ей в лицо.

— Простите, я… ухожу.

Суман улыбнулась его растерянности. Ей польстило его замешательство, причиной которого была она сама.

— Я пришла немного раньше обычного. Извините, я прервала вас… — Она вошла, села на тахту около шкафа и протянула руку за танпурой, показывая, что готова начать урок. Она слышала, как Салман упомянул имя Джавида. Что они говорили о Джавиде?

Нафис сидела надувшись. Салман остался у двери.

— Господин Салман, — сказала Суман, — не хотите ли вы послушать, как играет Нафис? Вы даже не знаете, каких успехов она добилась за это короткое время.

— Откуда мне знать, — усмехнулся Салман. — Во время уроков вы наглухо запираетесь.

Суман пристально взглянула на него. Неужели он все время, пока они занимались, бродил поблизости? Он даже пытался войти к ним? Иначе откуда ему знать, что дверь бывает закрыта?

— Сегодня я не буду петь, — сказала Нафис. — Спойте что-нибудь вы. — Нафис потянулась, зевнула и подобрала под себя ноги.

Салман вернулся и сел рядом с Нафис.

Вместе с дрожащей мелодией, родившейся на струнах танпуры, послышался голос Суман. Она пела о девушке, которую стыд перед людьми удерживает от свидания с любимым, и Салман слушал как зачарованный.

Эта женщина в белоснежном сари — Суман? Или чудесное творение других миров, чистое и чарующее существование которого утверждал каждый такт мелодии; на опьяненных музыкой глазах которой поднимались и опускались густые ресницы, будто пытались высказать всю свою беспомощность и стремление, словно говорили: я стремлюсь к тебе, мой любимый, но стыд перед людьми удерживает меня… Салману захотелось крикнуть, широко раскинуть руки и крикнуть: «Суман, тебе не нужно стыдиться, смелее, Суман, входи прямо в мое сердце»…

Послышалось шарканье ног, обутых в домашние туфли, и Суман перестала играть. Салман насторожился. Нафис на диване вытянула шею и внимательно смотрела на дверь.

В комнату вошла госпожа.

Суман встала и положила танпуру. Госпожа чуть заметно кивнула ей и тут же обратилась к Салману:

— Салман, тебя не дозовешься. Я еще за завтраком велела тебе сходить в Аминабад и купить фрукты… На слуг ни в чем решительно нельзя положиться. А ты до сих пор прохлаждаешься здесь… А почему Нафис надулась?.. Держи вот десять рупий и иди побыстрее… Я спрашиваю — почему у Нафис такая кислая физиономия? Нездоровится? Не болит ли голова, дочка? Сколько я тебе дала? Десять? Держи вот еще — одиннадцать, двенадцать… Нет, это бумажка в две рупии! Значит, тринадцать, четырнадцать, держи еще — пятнадцать… Нилам! Ума не приложу, что сталось с этой Нилам после поездки в Найниталь. Эй, Нилам! Принеси-ка корзинку для фруктов! Я ведь говорила, что на слуг решительно нельзя положиться. Да смотри, Салман, выбери манго получше…

— Получше? В эту пору… — Салману совсем не хотелось идти, — где же найдешь в эту пору хорошие манго? Лучше пришлите сюда Кхуджри, я дам ему записку к Атаулле. Он пришлет самые лучшие.

— Так ты едешь или нет? Или я отошлю машину… По-моему, дочка, тебе надо лечь в постель… Вот, возьми корзину… Если увидишь яблоки, тоже прихвати. Нилам, шкаф вымыла? О чем это я говорила? Ах да. Ты приляг, дочка. Нилам, я тебя спрашиваю — вымыла шкаф? Ну что ты уставилась на меня?

— Да, госпожа, — шепотом ответила Нилам и вышла. Суман заметила, что лицо девушки совсем пожелтело, под глазами появились темные круги, а руки дрожали.

Салман взял корзинку и, укрывшись за мощной фигурой тети, с тоской посмотрел на Суман. Он поднял руку и попрощался с нею. Суман опустила глаза.

Госпожа села на диван. Она и не собиралась уходить. Не обращая внимания на Суман, будто той и не было здесь, она наклонилась над дочерью.

— Я с самого начала была против этих уроков пения, — сказала она. — У тебя и так слабое здоровье. Стоит что-нибудь сказать Юсуфу, как ты готова забыть обо всем на свете… Навязал тебе это пение…

— Оставьте, мама! — поморщилась Нафис. — Ничего он мне не навязывал. И здоровье у меня, как у всех.

Ответ Нафис несказанно обрадовал Суман.

Госпожа приподняла брови. Нафис никогда так не разговаривала с ней. Не хватало только, чтобы она открыто стала защищать Юсуфа, да еще при посторонних.

Она покосилась на Суман и пошла к двери.

— Делай что вздумается. Пой, танцуй… А сляжешь — знать ничего не захочу, пусть тебя твой Юсуф лечит. Гафур! Где этот Гафур? Принес из магазина шелковых тканей совсем не тот счет. Перестал смотреть, что ему там пишут. Гафур! И этот исчез? В этом доме каждый чувствует себя падишахом, не меньше… — И она удалилась.

Суман подсела ближе к Нафис и ласково спросила:

— Вы чем-то взволнованы?

— Все ругают меня. Все. А что я им сделала? — Она достала из сумочки надушенный платок и, закрывшись им, разрыдалась.

— Нет, не все. — Суман ответила ей серьезным тоном. — С вами ссорятся только ваши друзья. Другие будут всегда и везде поддакивать вам, льстить и говорить только приятное…

Нафис взглянула на нее мокрыми от слез глазами.

— У меня нет друзей.

— Вы сердиты, — улыбнулась Суман, — в вас говорит раздражение, а в душе вы сами знаете, что по крайней мере одного человека вы можете назвать своим другом… Господина Юсуфа, например. Разве нет?

— Да, вы знаете господина Юсуфа лучше, чем кто бы то ни было из нас, — раздраженно заметила Нафис. Она подчеркнула это слово: «господин».

Суман встала с тахты и пересела на стул. Теперь они сидели друг против друга. Суман заговорила со всей твердостью, на какую только была способна:

— Будь на моем месте любая другая женщина, намека, который скрыт в ваших словах, было бы достаточно, чтобы навсегда порвать с вами. Но я дочь таваиф, дочь «подруги богатых мужчин»… Слушать брань и намеки женщин из благородных семей, сносить пощечины их упреков было написано мне на роду. Но я пришла к вам с целью и, до тех пор, пока не достигну своего, я не оставлю вас в покое, что бы вы мне ни говорили.

Нафис молчала. Эти слова Суман только усилили ее смятение. Ей казалось, что Суман и Юсуф плетут нити какого-то заговора против нее, мать и Джавид хотят ее запутать; то вдруг она почти ощутила стену, которой Салман и Суман хотели оградить ее от окружающих. Зачем? Кто из них прав, чьи слова справедливы, кто ее доброжелатель и по какому из подсказанных путей идти? А может быть, надо выбрать совсем другую дорогу?

Она молчала. Суман набралась храбрости:

— Я хочу предупредить вас об опасности. Никто в вашем доме не представляет ее себе так хорошо, как я. Я вижу, что между вами и господином Юсуфом хочет встать лицо, для которого ваше существование, ваша личность сами по себе не представляют никакой ценности. Этот человек видит лишь ваши деньги. Он думает лишь о том, как на деньги, вырученные от продажи украденного в магазине нормированных продуктов сахара, получить лицензию на экспорт или как с помощью вашего папы нажить состояние… Но он еще хуже. Это тот, чья профессия — поставлять богачам бедных и беспризорных женщин… Я говорю так, потому что знаю его.