Виктория Холт

Дочь обмана

Лондон

Дезире

Я часто думаю, что моя жизнь могла сложиться совсем иначе, если бы в нее так драматично не вторглась Лайза Финнелл. И вообще о том, что, если бы люди не оказывались порой в определенном месте в одно и то же время, они бы даже не подозревали о существовании друг друга и их жизнь протекала бы совершенно по-иному.

Я не поверю, что во всем Лондоне, да, пожалуй, и во всей Англии, найдется другой такой дом, как наш. Знаю только, что я счастлива, что была его частью, и все потому, что в нем доминировала такая беззаботная, невероятно деятельная, неподражаемая и всеми обожаемая Дезире.

В те времена придавалось огромное значение социальному статусу, и протокол в людской соблюдался столь же неукоснительно, как и в высших кругах. Но Дезире была исключением. С Кэрри, молоденькой служанкой, она обходилась точно так же, как с миссис Кримп, домоправительницей. Не всегда при одобрении со стороны миссис Кримп. Но Дезире игнорировала это.

— Привет, Кэрри, как твои дела сегодня, милочка? — спрашивала она, встретив девушку где-нибудь в доме.

У Дезире все были «милочки» и «дорогуши». Кэрри расплывалась от удовольствия.

— Со мной все в порядке, мисс Дэйзи Рэй, — говорила она, — а вы как?

— Держусь, держусь, — отвечала Дезире с улыбкой. Если она и подозревала о неодобрительных взглядах миссис Кримп, то не подавала виду.

В доме все любили Дезире. Исключение составили две гувернантки, которые появились, когда мне было пять лет, чтобы заняться моим первоначальным образованием. Одна уволилась через несколько месяцев, потому что в дом вечно кто-то приходил или уходил из него в поздние часы, а она нуждалась в отдыхе. Вторая ушла учить дочку графа, это более соответствовало тому, на что она претендовала.

Но большинство людей, раз уж они признали, что этот дом не похож ни на какой другой, попали под обаяние Дезире — Марта Ги со своего рода безраздельной нежностью; миссис Кримп с причмокиванием губами и невнятным бормотанием, вроде «вот чего еще я должна ожидать»; Дженни, горничная, с крайней пылкостью, потому что в мечтах надеялась стать второй Дезире, Кэрри с неподдельным восторгом, потому что никто до сих пор не давал ей осознать собственную значимость; Томас, кучер, потому что верил, что такая знаменитая особа, как Дезире, может позволить себе поступать несколько необычно, если это ей нравится.

Что же касается меня, то Дезире была центром всей моей жизни.

Я помню один случай, мне было тогда около четырех лет. Как-то ночью я проснулась, разбуженная взрывами смеха, доносившимися откуда-то снизу. Я села и прислушалась. Дверь в комнату няни оставалась открытой. Я подкралась к ней и, увидев, что няня крепко спит, надела свой халатик и спустилась по лестнице. Смех доносился из гостиной. Я подошла к двери и нажала на ручку.

Дезире в длинном бледно-лиловом шелковом платье сидела на софе, ее золотые волосы были собраны над лбом и перехвачены черной бархатной лентой с блестящими каменьями. Каждый раз, когда я видела Дезире, меня поражала ее красота. Она походила на героиню одной из тех прекрасных сказок, которые я так любила, но чаще всего я думала о ней как о Циндерелле[1], когда та отправилась на бал и нашла своего принца — только Дезире нашла нескольких.

Двое мужчин сидели рядом с Дезире, третий стоял, наклонившись к ней, и смеялся. Их черные смокинги составляли прелестный контраст с шелком ее платья цвета лаванды. Когда я вошла, все смолкли и уставились на меня. Настоящая живая картина.

— Это что, вечеринка? — спросила я, намекая, что хотела бы поучаствовать.

Дезире раскинула руки, и я бросилась в ее душистые объятия.

Потом она представила меня компании. Она сказала:

— Это мое сокровище — Ноэль, потому что она родилась в день Рождества. Это лучший рождественский подарок, который я когда-либо получала.

Я уже слышала это. Она не раз говорила мне: «Ты родилась в день Рождества, поэтому тебя назвали Ноэль, что означает день рождения в день Рождества». Она добавляла, что это особая честь, потому что я разделяю день рождения с Иисусом.

Что же касается меня, то я в тот момент понимала лишь, что происходит вечеринка и я в ней участвую.

Я помню, как сидела на коленях Дезире, а она с мнимой серьезностью знакомила меня с членами компании:

— Это Чарли Клэверхем, а это мосье Робер Буше… А это Долли.

Это были те трое, которых я заметила рядом с ней, когда вошла в комнату. Я оглядела их — особенно внимательно Долли, потому что мне показалось странным, что мужчину называют женским именем. У него были правильные черты лица, красивые усы, слегка рыжеватые, и от него сильно пахло — как я узнала позже, когда стала разбираться в таких вещах, — смесью дорогих сигар и виски. Я также узнала, что это был Дональд Доллингтон, актер и импресарио, известный в театральных кругах под непочтительным прозвищем Долли.

Все они уделили мне большое внимание, задавали вопросы и изумлялись моим ответам, поэтому я решила, что вечеринка — это прекрасная вещь. Я восхищалась, пока не уснула и даже не услышала, как Дезире отнесла меня обратно в постель. Я помню только, что была очень разочарована, когда, проснувшись на следующее утро, поняла, что вечеринка закончилась.


Наш дом находился на Друри-Лэйн, рукой подать до театра, что было весьма существенно. Когда я была очень маленькой, это здание с лестницами, ведущими в цокольный этаж, а оттуда вверх, до четвертого, казалось мне громадным. Там всегда происходило что-то весьма интригующее, и это можно было видеть из окон детской, на которые Дезире навесила решеточки, чтобы я не выпала.

У театра толпились люди, продававшие с тележек или лотков всякую всячину — горячие пирожки, лаванду, фрукты, цветы, булавки и ленты, сновали экипажи и наемные кэбы. Я любила наблюдать за всем этим.

Когда мне исполнилось шесть лет, появилась учительница, мисс Матильда Грей. Это уже после того, как дом покинули две гувернантки, которые подыскали себе более подходящие места. Она, должно быть, немного смущалась, когда впервые пришла к нам, и намеревалась последовать примеру своих предшественниц, но по другой причине — она хотела стать актрисой. «Но не как твоя мама, — пояснила она, — не просто петь и танцевать в легких комедиях, а настоящей актрисой».

Я оглядела Матильду Грей. Ее сложение вряд ли подходило для танцовщицы. Моя мама была гораздо выше и имела фигуру, про которую говорят «как песочные часы». Мисс Грей была коренастой коротышкой, и все, что она могла сделать, это кое-как напеть мотив. Но леди Макбет и Порция не должны ни петь, ни танцевать. Однако именно амбиции мисс Грей и заставили ее держаться за это место, потому что оно приближало ее к театральному миру, попасть в который иным путем она и не надеялась.

Через некоторое время, я полагаю, она смирилась со своим положением и была даже довольна, что стала частью нашего домашнего сообщества.

Самой важной фигурой в нем была мисс Марта Ги, камеристка моей матери, но ее роль была гораздо большей, она заботилась не только о ней, но и обо всех нас. Это была крупная женщина с проницательными, чуть косящими глазами, каштановыми волосами, собранными в большой узел, всегда одетая в черное. Она любила напоминать нам, что родилась под звон Боу-Беллс[2]. Марта была, без всякого сомнения, настоящей кокни[3], резкой, проницательной, не берущей, как она выражалась, «ничего ни от кого» и всегда дающей «столько же, сколько получила… и еще чуть-чуть больше».

Она познакомилась с мамой, когда та еще пела в хоре, и уж если Марта Ги не могла распознать талант, когда видела его, то она не знала, кто в таком случае может. Она решила взять мою маму под свое крыло и вести туда, куда требовалось, и, похоже, именно так она и поступила.

Марте было около сорока лет. Она знала все о театре, но совсем немного о другой жизни. Марта часто говорила, что принадлежит к театру и знает все фокусы, которые позволили кому-то подняться, и чего следует остерегаться, а за что хвататься обеими руками. Она терзала маму, как и всех нас, но мы чувствовали, что она делает это лишь потому, что желает добра и знает, что нам надо, лучше нас. Она относилась к маме как к несмышленому младенцу, маме это нравилось, и она частенько говаривала: «Что бы я делала без Марты?»

Еще одним человеком, без которого Дезире не могла обойтись, был Долли. Он был частым гостем в нашем доме.

У меня было весьма необычное детство. Ничего нормального. Всегда происходило что-то чрезвычайное, и я никогда не оставалась от этого в стороне. Когда я видела других детей, чинно гуляющих по парку со своими нянями, мне становилось их жалко. Их жизнь так отличалась от моей. Они словно были созданы для того, чтобы на них только смотрели, но чтобы их не было слышно. Я же оказалась членом самой волнующей семьи, какая только существовала. Моя мама была знаменитая Дезире, на которую все смотрели, когда мы с ней гуляли; некоторые подходили, чтобы сказать, как она им понравилась в новой пьесе, и, протягивая программки, просили автограф. Она всегда улыбалась и болтала с ними, и они расплывались от удовольствия, а я стояла рядом и надувалась от гордости, что разделяю с ней ее славу.

Долли, будучи частым посетителем в доме, всегда вел предлинные разговоры. Они с мамой изрядно спорили, вначале меня это пугало, пока я не поняла, что это вовсе не серьезные ссоры.

Они называли друг друга бранными именами, и это могло бы встревожить меня, если бы я уже не слышала их раньше. Иногда Долли пулей вылетал из гостиной и демонстративно хлопал дверью, выходя из дома.

На кухне все было слышно, и мы невольно оказывались в курсе событий.

— Сегодня звучало очень скверно, — говорила миссис Кримп, — но попомните мое слово, он вернется.

Она всегда оказывалась права. Наступало примирение, и мы слышали, как сильным, чистым голосом мама напевала какую-нибудь песню из новой музыкальной комедии, которую он для нее раздобыл. Затем снова следовали частые визиты, пелись все новые и новые песни, порой опять разгорались споры, но никогда не доходило до разрыва. Затем начинались репетиции, бурные обсуждения и, наконец, генеральная репетиция и премьера.

Миссис Кримп купалась во всем этом. Она всегда все критиковала, но главное удовольствие получала тогда, когда критиковала тех, кто игнорировал ее советы. Так, например, было с именем моей мамы. «Дезире!» — произносила она насмешливо.

«С таким именем только и идти в постель», — добавляла Дженни и подсчитывала всех тех, кто не отказался бы пойти в постель с обладательницей такого имени.

— Я не желаю вести подобные разговоры на моей кухне, — заявляла миссис Кримп сурово. — Особенно… — далее следовал многозначительный кивок в мою сторону.

Я знала, конечно, что они имели в виду. Но не возражала. Все, что делала мама, было в моих глазах совершенным, и не ее вина, что так много людей влюблялись в нее.

Имена были пунктиком миссис Кримп. Она произносила их так, как, по ее мнению, следовало это делать. Моя мать была «Дейзи Рэй», а Робер Буше, элегантный француз, который тоже был у нас частым гостем, — «мось-ю-е Роббер».

Меня тоже несколько озадачивало имя мамы, пока я не попросила ее объяснить его мне.

— Дезире — мое сценическое имя, — сказала мама, — оно не было дано мне в церкви или еще каким-то образом. Я выбрала его сама. Если человеку не нравится свое имя, почему бы не сменить его? Разве не так, родная?

Я энергично кивнула. Я всегда соглашалась со всем, что она говорила.

— Да… когда-нибудь ты должна узнать… Ты ведь частица всего этого… Ладно, слушай, хорошая моя, я расскажу, как оно пришло ко мне.

Мы лежали в ее постели. На ней был бледно-голубой пеньюар. Я же была полностью одета, потому что было половина одиннадцатого утра. Я вскочила уже несколько часов назад, а она еще не вставала. Именно в эту пору она бывала особенно общительна. Я думаю, потому, что еще не совсем проснулась.

— Как же твое настоящее имя? — спросила я.

— А ты умеешь хранить секрет?

— О, да! — заверила я ее с восторгом. — Я люблю секреты.

— Ладно. Меня зовут Дейзи. Миссис Кримп права в том, что касается Дейзи. Но я не думаю, что это имя мне подходит, любовь моя. Ну взгляни только, разве я похожа на Дейзи[4]?

— Вполне. Это красивый цветок.

Она сморщила нос.

— Дейзи Тремастон.

— Я думаю, это звучит красиво, а когда публика узнает, что это твое имя, оно будет звучать еще красивее.

Она поцеловала меня в кончик носа.

— То, что ты говоришь, прекрасно, родная. И еще прекраснее, что ты так думаешь. Но для сцены нужно особое имя… Имя, которое запоминается публике. Это важно. Это как красивая упаковка. На нее всегда обращают внимание в первую очередь. Ты можешь быть настоящим гением на сцене, но если упаковка неподходящая, то все идет гораздо труднее. Знаешь, золотце, чтобы добиться успеха в нашем деле, нужно иметь не только талант и сценическую энергию, но и поддержку влиятельных людей.