— Я знаю, Долли, что вы меня тоже любите. Я это чувствую по всему. И я счастлив вашей любовью. Когда после невероятно длительного дня я заканчиваю дела и ухожу в свою спальню, меня осеняет мысль, что сейчас произойдет что-то прекрасное, радостное. Я ложусь в постель, закрываю глаза и вижу черную головку с живой розой в волосах. Вижу не по возрасту умные глаза, не по-женски умные, моя Сивилла Флорентийская. И в глазах этих я читаю тоже любовь, может, совсем короткую, как те дни, которые осталось вам провести в Петербурге.

Он подошел еще ближе, опустился на одно колено, взял ее руки и ладонями приложил к своему лицу.

— Ну, предскажите, Сивилла Флорентийская, мое будущее?

Но он тут же отвел ее руки, встал, отошел и снова сел в отдалении на диван.

Долли еще не опомнилась от этой мгновенной, такой необычной ласки его. Сердце ее бешено колотилось и замирало. Что это: боязнь, что войдет кто-то непрошеный, поглядит, как император всероссийский стоит на коленях перед ней? Боязнь за нее, потому что он действительно любит ее?

Наконец она справилась с волнением. И, глядя поверх его головы, сказала:

— Вы странный человек, Александр Павлович. Любой мужчина, а тем более царь, находясь наедине с женщиной, которую, как он говорит, любит и знает, правда не спрашивая ее, что и она его любит, попытался бы хотя бы ощутить на своем лице ее дыхание, почувствовать тепло ее плеч... Вы странный человек, Александр... В вас действительно уживаются два противоположных человека. И будущее ваше я вижу тоже странным, необычным для царя великой державы...

Александр побледнел. В это время часы пробили десять.

Он встал.

— Пора. Я занял много времени, предназначенного важному делу.

Он подошел к Долли и совсем неожиданно, может быть даже чуть грубовато, поднял ее, обнял. И тихо прикоснулся к ее губам.

Мать и сестра видели, что Долли влюбилась, что она не в себе. Но обе молчали.

И она сама сказала им:

— Не пугайтесь. Это платоническая любовь. Она скоро кончится. Эта влюбленная дружба. Александр Первый не от мира сего.

Она помчалась в Царское Село, чтобы увидеть его. Но его там не было.

Ночью она читала, нет, вернее, изучала его письмо:

Вы выбрали очень неудачный день, чтобы приехать сюда, так как в среду я буду отсутствовать: отправляюсь в Красносельский лагерь. Но если я могу Вам дать совет, будет много лучше, если вы совершите поездку в Царское Село после того, как я побываю в городе. Лагерь тогда уже будет закончен, и я смогу пожить здесь. В ожидании этого не забывайте меня и скажите себе, что я искренне отвечаю Вам той же доброй привязанностью, о которой вы мне пишете. Передайте привет Екатерине.

По молодости своей, по тому чувству, которое охватило Долли, она не хотела понять, не хотела простить Александру Павловичу и письма, и его нежелание, чтобы она неожиданно приехала в Царское Село. Она несколько дней просидела в своем будуаре, ссылаясь на головную боль. Никого не принимала и написала Александру язвительное письмо.

Ответ пришел лишь через несколько дней.

Только в данный момент я освободился, чтобы написать Вам эти строки. Итак, я сказал Екатерине, что я ничуть не отношусь к ней с недоверием и что со своей стороны я вполне искренне питаю к ней ту же дружбу, что и она ко мне.

Что касается Долли, я бы ее спросил, чем я навлек на себя бурю, которая бушует против меня в ее письме? Если бы она лучше меня знала, она бы поняла, что я придаю очень мало цены осуществлению какой-бы то ни было власти, что я всегда смотрел на нее, как на бремя, которое, однако, долг заставляет меня нести. Так как я никогда не думал расширять эту власть за пределы тех границ, которые она должна иметь, то тем более (я не хотел) стеснять мысль. Когда эта мысль касается меня и притом принадлежит существу столь любезному, как она. Ничуть не думая ее отталкивать, я принимаю с благодарностью все проявления ее интереса. Однако моему характеру и в особенности моему возрасту свойственно быть сдержанным и не переступать границ, которые предписывает мое положение. Вот почему Долли ошибается, считая меня несчастным. Я ничуть не несчастен, так как у меня нет никакого желания выйти из того положения, в которое меня поставила власть всемогущего. Когда человек умеет обуздывать свои желания, он кончает тем, что всегда счастлив. Это мой случай. Я счастлив, и, кроме того, я не хотел бы позволить себе ни одного шага вне воли всевышнего.

Если Вы спокойно и последовательно подумаете над тем, что я вам здесь говорю, это объяснит вам многое, что должно Вам казаться во мне странным.

До встречи завтра вечером.

Передайте привет маменьке.

Долли по своей привычке размышлять о многом: о тех, с кем сводила ее судьба, или об их поступках, о событиях, происходящих в семье, или о политике разных стран — сейчас долго и упорно думала об Александре I.

Он говорил ей, что еще в возрасте девятнадцати лет, будучи великим князем, писал своему бывшему воспитателю Аагарпу о том, что принял твердое решение отказаться впоследствии от носимого им звания.

Он писал тогда же своему приятелю В. П. Кочубею:

Рожден не для того сана, который ношу теперь, и еще меньше для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом.

Елизавета Михайловна говорила Долли, что в 1819 году Александр I сказал брату Николаю и его жене Александре Федоровне: «Я решил сложить с себя мои обязанности и удалиться от мира».

— Он может это сделать! — воскликнула Долли. — Он весь в противоречиях. Он любит власть, страстно любит, но в то же время она и тяготит его. Его мучает убийство отца, в котором он был пусть косвенным, но все же виновником. И кроме того, он очень религиозен.

4

Первый раз Григорий провожал Долли с работы домой. В час пик они проехали в метро несколько остановок. Толкотня была неимоверная. Они и не пытались сесть. Григорий одной рукой держался за поручень, другой придерживал Долли. Разговаривать было невозможно, и они только поглядывали друг на друга и улыбались. Григорий обратил внимание, что Долли была почти такая же высокая, как он.

Потом они медленно шли по бульвару. Там оседал почерневший снег. Стоял январь. Но солнце, совсем весеннее, вводило в заблуждение природу. Забываясь, пробовали свои голоса не улетевшие, видимо, в теплые края птицы. На проталинах зеленела прошлогодняя трава. Голуби с наслаждением пили грязную воду из обширных луж.

Долли и Григорий сели на скамейку.

— Мне прежде всего хочется знать, если, конечно, это не секрет, почему вас интересует пушкинское окружение и, в частности, графиня Фикельмон?

— Прежде всего меня интересует Пушкин, а потому и все его окружение. Ну, а Пушкин кого же может не интересовать? И еще: я сибиряк, Долли, иркутянин. Вы это знаете по первой нашей встрече, когда боялись доверить книги человеку, временно проживающему в Москве. Наша Сибирь и мой родной Иркутск связаны с декабристами, перед которыми невозможно не преклоняться. И чем больше узнаешь о них, тем больше изумляешься, что в те времена в среде великосветского общества зародилось это политическое движение. Они шли, обуреваемые своей меч-

топ. зная, что в случае неудачи потеряют все — и титул, и семью, и, может быть, жизнь. И все же шли. И вот казнь. И ссылка в Сибирь. Кандалы. Заключение. Каторжные работы. Вечное поселение в Сибири. А жизнь в Петровском заводе, Долли, — это особый мир. Мир удивительных людей. Они жили артелью. Артель имела свой устав.

— Да, я читала об этом.

— Ну вот, а Пушкин тоже был связан с декабристами. И многие идеалы их были ему близки. Он дружил с Раевскими, с Кюхельбекером.

— Мария Николаевна Волконская вошла в душу его на всю жизнь, — горячо сказала Долли. — В 1820 году, когда Марии Николаевне было еще только пятнадцать лет, Пушкин путешествовал с семьей Раевских по Крыму и Кавказу.

Долли поднялась со скамейки и, не обращая внимания на прохожих, на ребятишек, которые, глядя на нее, перестали копать лопатками мокрый ноздреватый снег, повернувшись к Григорию, вполголоса прочла:

Я помню море пред грозою;

Как я завидовал волнам.

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами!

Долли снова села на скамейку рядом с Григорием.

— Марией Николаевной Волконской навеян образ черкешенки в «Кавказском пленнике», — продолжала она, — и строки в «Бахчисарайском фонтане». И «Полтава» посвящена ей. Не бойтесь, — усмехнулась она, — я больше не буду цитировать Пушкина!

— Но я тоже могу продолжить, — улыбнулся Григорий. — Слушайте. — И он заговорил почти шепотом, почему-то наклонившись и вырисовывая прутиком на проталине какие-то узоры:

Тебе — но голос музы темной

Коснется ль уха твоего?

Поймешь ли ты душою скромной

Стремленье сердца моего?

Иль посвящение поэта,

Как некогда его любовь,

Перед тобою без ответа

Пройдет, не признанное вновь?

Узнай, по крайней мере, звуки,

Бывало, милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей —

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей.

— Браво, Григорий! — захлопала в ладоши Долли. — Вы, оказывается, хорошо знаете Пушкина. Браво! И прочли с таким настроением!

— А теперь у меня, Долли, к вам вопрос. Мне кажется, что, окончив школу в прошлом году, вы не поступили в институт и потому стали работать в библиотеке. Прав я или не прав?

Долли засмеялась.

— И правы и не правы. Я действительно в прошлом году хотела поступить на библиотечный факультет, но заболела. Аппендицит. Операция. Но я не расстроилась, что не поступила. Решила поработать в библиотеке. А вдруг выбор мой ошибочен? За год-то можно себя проверить.

— Ну и что же? Он оказался ошибочным?

— Нет, Григорий, я влюбилась в книги! Если бы вы знали, как это интересно! Книги — это совершенно особый мир, беспредельно широкий, охватывающий всю вселенную — от появления живой клетки на земле до нашего времени!

— А знаете, Долли, я тоже почувствовал это с тех пор, как стал бывать у вас.

— А вы, Григорий, вернетесь в Иркутск и весной будете держать экзамены? Куда?

-— В военное училище.

Долли никак не ожидала подобного ответа и некоторое время молчала.

— Почему вы удивились?

— Да как-то неожиданно... в военное училище. Мальчишки из моего класса все почти держали экзамены — кто куда. Но в военное училище не пошел никто. В армию действительно многие попали — те, кто провалился на экзаменах. А вы два года провели в армии — и снова туда же... А что, вам обязательно нужно было идти в армию? Многие поступают в вуз, а вы даже и не пробовали.

— Ну, кто освобожден по состоянию здоровья, тот вправе, должен даже не терять годы и идти учиться. А кто ищет уловок избавиться от армии, хитрит, ловчит — я бы таким поблажку не давал. Знаете, Долли, какой приказ по этому поводу издал Петр Первый? Я его наизусть помню — так он мне по душе пришелся. Послушайте: «Понеже многие производят сродников своих друзей в офицеры из молодых, которые с фундамента солдатского дела не знают, ибо не служили в нижних чинах, а которые и служили только для лица по несколько недель, или месяцев, того ради на таких требуетца ведомость, сколько и каких чинов есть с тысяча семьсот девятого года... Дабы оным подать пример к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам».

— Здорово! — сказала Долли. — Смотрите-ка, слово «тунеядцы» еще при Петре существовало.

— И слово, и люди, Долли! Так вот, я не хотел быть тунеядцем.

— И, простите меня, Григорий, родители ваши такие же сознательные? Кстати, кто они?

— Родители мои такие же сознательные! —усмехнулся Григорий. — Отец у меня военный. Полковник. А мама врач.

— Ой, как хорошо, Григорий!

— Что хорошо? — не понял он.

— Все хорошо. И то, что вы так относитесь к армии, и то, что родители ваши не пытались освободить сына от службы. И то, что я с вами познакомилась. И то, что мы сидим с вами на этой скамейке на бульваре. А небо — смотрите, какое ясное. И птицы поют, как весной. Но несмотря на теплую погоду, у меня замерзли ноги. Проводите меня, Григорий, еще немного. Дом мой совсем близко.

Они встали, Григорий осмелился взять Долли под руку и подумал, что ей нельзя, как девчонкам из школы, полушутя-полусерьезно объясниться в любви. Ей нельзя было даже и серьезно объясниться в любви, ведь они еще так мало знакомы. Григорий все это понимал и терпеливо возлагал надежды на время, на обстоятельства.

— Знаете, Григорий, вчера мы получили новые исторические книги, и я, перелистывая их, много думала о царе Александре I. О романе его с Долли Фикельмон.