— Когда Марти сказал мне диагноз, я не знал, как поступить… Ведь это лишило меня сил. Может быть, это был такой момент в моей жизни, к которому я был готов лишь наполовину, столько навалилось — твоя мать, Аарон, вечер… Сказать тебе все — значило сделать это реальностью.

Он остановился, пытаясь сосредоточиться. Его мозг уже не подчинялся ему.

— Я вернулся с вечера и решил, что никому не скажу до тех пор, пока уже… не смогу подняться с постели. Я не хотел, чтобы со мной обращались по-особому. Я вспоминал своих подопечных, как относились к ним… Знаю, это звучит как бред, но я чувствовал, что если скажу, это станет реальностью…

Донни остановился.

Лицо Дженни застыло.

— Тебе… что я должна сделать?

— Все в порядке. Я только немного устал. — Он попытался сделать глубокий вдох. — Помнишь обед в Пэлме? Позже, вечером, я был уже совсем разбит и на следующий день явился к Фритци. Я знал, что она была сиделкой, и подумал, что она может мне помочь. Она ведь видела смерть своего мужа… Она не была бы шокирована. Я не хотел лгать тебе. Я хотел, чтобы у нас с тобой было только счастливое время… — Он дернул рукой и бутылка с лекарством на капельнице задрожала. — Фритци сказала, что всегда предчувствовала — мы закончим жизнь вместе, но такого не предполагала… Она согласилась помочь. На следующий день я позвонил и спросил ее, могу ли я прийти и остаться на несколько дней, пока я… найду способ покончить с этим. Мне нужно было время. Я хотел обрести уверенность. Я думал, что у меня в запасе есть достаточно дней, может быть, неделя. Но мне быстро становилось хуже, и па третий день я совершенно обессилел. Смотри, кровь, бегущая по моим жилам, нечиста, потому что организм болен, и я становлюсь параноиком.

Фритци взялась за дело. Она позвала Марти Хабера и все объяснила ему. Он распорядился предоставить все необходимое. Только не думай, что это ее идея… Думаю, она была готова к моей смерти, к тому, что я умру у нее, и тогда она позвонит и все расскажет тебе.

Знаешь, это неправильно, что на человека вдруг сваливается смертельный рак. Это же не под автомобиль попасть… Я надеялся, что скоро будет ремиссия, приду домой. Я хотел сказать тебе сам…

Как это ни странно, я чувствовал себя нормально, пока не пошел к Марти. После анализов, когда он сказал, что у меня, я быстро начал сдавать. Я это и раньше наблюдал. Знаю, это звучит абсурдно, но я поймал себя на мысли, что если никогда не ходить к проклятым врачам, состояние не ухудшится. На это надо только решиться… — Он так устал, что с трудом открывал глаза. — Дорогая Дженни, я не хочу в больницу. Мне это не нужно, если я туда попаду — умру быстрее. Пожалуйста, прости меня, девочка. Я только пытался облегчить тебе… Никогда не думал, что так все обернется. Я надеялся выстоять для тебя и детей…

Потом он уснул. Дженни легла рядом. Слава Богу, они были одни, и это была как бы еще одна, обычная в жизни ночь. Она смотрела, как опускается солнце, как летят на ночлег лебеди и утки. Она поняла, почему он пришел к Фритци. Но нужно было забрать его домой. Он ее муж. Ее Донни.

Вошла Фритци. Дженни встала и смотрела, как та суетится возле него. Оставив его спящим, они вышли пройтись.

— А его можно оставить одного? — неуверенно спросила Дженни.

— Да. Он принял снотворное и крепко заснул. У него есть звонок рядом с кроватью — звенит на весь дом. Я завтра объясню, как с ним обращаться.

Когда Фритци сказала это, Дженни остановилась, охваченная чувством благодарности. Она повернулась и внимательно посмотрела на эту нежную, золотую женщину. Эту соперницу, ставшую теперь самой необходимой помощницей.

— Ты знаешь, я думала, он оставил меня ради тебя. Даже если бы мы не нашли его здесь, я бы так думала. Ты была девушкой его мечты, его идеалом. Как могла справиться с этим жена? Я знаю, ты хотела быть с ним. Но я не испытываю к тебе ненависти. Я хочу поблагодарить тебя за все, что ты для нас сделала. Утром я хочу забрать его домой. — Дженни остановилась. — Ты хочешь… то есть можем ли мы нанять тебя сиделкой? Абсурд… Я не знаю, что я говорю.

Фритци обняла Дженни, и они медленно пошли назад.

— Дай мне подумать, ладно? Он был моим лучшим другом, а я не замечала этого. Теперь я за это расплачиваюсь. Ты сделала лучший выбор, и Донни с тобой был очень счастлив. Поверь мне, я вовсе не благородна. У меня нет комплекса матери Терезы. Я очень долго никому не была нужна… Поможем же ему, Дженни. Все будет хорошо.

Когда они вернулись в дом, Фритци пошла переодеться, а Дженни позвонила Изабель и попросила ее пойти и купить продукты. Когда Изабель приехала, они рассказали ей все и вместе поплакали. Потом Изабель ушла, чтобы приготовить самые вкусные блюда, какие она только умела. Она наготовила уйму еды. Во время трапезы Дженни вдруг спохватилась. «О Боже! — воскликнула она. — Сегодня же сорокалетие Джины!» Они все забыли об этом, даже Джина. Фритци побежала за вином и вскоре вернулась с бутылкой «Дон Периньон», а Изабель приготовила один из своих замечательных шоколадных тортов. Они пели «Счастливого дня рождения» и произносили тосты, делая это с маниакальным энтузиазмом, за которым скрывалось волнение и невыразимое горе. Через зеленый газон был виден спящий Донни Джеймсон…


Три часа ночи. Гостиная Фритци. Хозяйка ушла спать. Биг Бен отвез мальчиков домой на ночь. Джина, Гарри и Дженни сидят, или, скорее, полулежат в белых креслах, допивая последнюю бутылку шампанского.

Гарри Харт, обняв Джину и Дженни, думает вслух:

— Я знаю, что это ужасно, но если бы мне врач сказал, что остался месяц жизни, я бы подъехал к ближайшему киоску, купил бы пачку «Мальборо» и выкурил бы к черту все свои мысли об этом.

Джина засмеялась.

— Так много сигарет сразу могут излечить от привычки курить навсегда.

Гарри ткнул Джину пальцем: «А ты бы что сделала, Джин?»

Джина вздохнула.

— Купила бы самые дешевые романы и залегла бы в постель их читать, жуя соленые чипсы.

Дженни откинулась назад и улыбнулась подруге.

— Шоколадный торт со взбитыми сливками, «Херши» с сиропом. Любой иствудский фильм — море, яхта, плывущая куда-то.

— А я бы поехала в Нью-Пальтц и каталась бы ночью на коньках вдоль берега, освещенного факелами. Совсем одна… И чтобы играла музыка — Моцарт и Дженни Джоплин.

— А я бы нашла самый большой и красивый бассейн на земле, нагрела бы в нем воду и плавала бы одна в лунном свете.

— А я бы арендовала зал с оркестром и спела бы все свои любимые песни.

— Я бы сделал что-то, чего всегда боялся — полетел бы на воздушном шаре, поплыл бы под водой. Может быть, занялся бы планеризмом.

Джина села.

— Я бы не делала зарядку, не глотала бы кефир, не убирала постель, не стриглась, не мылась бы, не брила бы волосы подмышками. Не разговаривала бы с учителем Джереми по испанскому, не делала бы педикюр. Никаких стирок, никаких жареных цыплят.

Дженни присоединилась к ней:

— Я бы перестала мыть голову, укладывать и красить волосы. Проклятые волосы — ненавижу за ними ухаживать! Только постель и шоколад. Сжечь телеграф, никогда не подходить к телефону. Не употреблять кремов от морщин — послать все это дерьмо подальше…

Гарри вскочил, допил остаток шампанского прямо из бутылки.

— Никаких чисток зубов. Ни оплаты счетов, ни бизнеса. Ни собраний, ни деловых завтраков, ни телефонных звонков. Ни одного делового костюма! Ни служащих! Ни психоаналитиков! Это великолепно! Я бы больше не пошел в театр. Я бы никогда не говорил ни о текущих событиях, ни об эффективности оранжереи! Я не хотел бы быть хорошо информированным, умело держащимся, умеющим говорить и слушать! Я бы полетел в Стокгольм и встретился бы с Ингмаром.

Джина, с рюмкой в руке, встала на колени.

— Больше никаких профсоюзных митингов, собраний ассоциации, блоков поддержки. Ни психоанализа, ни электролиза, ни дерматолога. Ни зубной щетки, ни анализа подоходного налога, обдирающего людей. Чистки ковров…

Дженни перебила ее:

— Чистки штор, мытья окон. Пусть их моют эти парни на веревочных лестницах снаружи. Не нужно больше самосовершенствоваться, соблюдать диету. Не нужно булок из овсяных отрубей.

— Я перестану говорить, что люблю французскую кухню.

— Я скажу Эрике Гесс, пусть сама себя трахает.

— Я не буду говорить, что я «из народа».

— Я не буду прочищать желудок.

Джина высоко подняла рюмку.

— Я выброшу все свои кремы от загара, найду самый солнечный берег на земле и буду жариться, как поросенок на вертеле, пока не загорю как следует.

Дженни встала и обняла Гарри.

— Я переплыву Ла-Манш. Пересплю с Гарри. Пересплю с парнем, которого видела в «Сода Шек»…

Джина рассмеялась.

— Джек Рид? Я тоже. Переспим втроем!

Гарри покраснел. В глубине души он был стеснительным. Он это начал, и теперь это обернулось против него.

— А я позвоню в одну из этих служб секса или массажных и попрошу их прислать мне самую худую, самую похабную девку с огромными сиськами! Даже двух таких!

Все трое вскочили и, толкаясь, принялись танцевать.

— Езус! — прошептал Гарри, и они распались. — Боже, что же мы делаем? Мы смотрим на смерть как на источник шуток. Ведь это богохульство. О Боже!

Дженни направилась к двери.

— Что с тобой, дорогая? — спросила Джина.

— Записка Донни… Он никогда не сделает это из-за меня. Я подумала…

Она вышла из комнаты, миновала коридор, и пошла через газон к амбару.

Гарри и Джина смотрели ей вслед.

Гарри зевнул.

— Надеюсь, Бог не слышал того, что мы тут наговорили. Но отчаяние слишком велико…

— Ты устал, Гарри. Пошли, приятель. Надо немного поспать.


Дверь у Фритци была открыта. Дженни немного постояла в дверях, пытаясь решить, с чего начать. Красивая грудь Фритци, едва прикрытая белым сатиновым халатом, вздымалась и опускалась от дыхания так ровно, что походила на снежный холм.

Дженни была восхищена, как бывают восхищены маленькие девочки манекенщицами и звездами кино. Мерилин, как называет ее Джина, спит так грациозно в своем белом сатиновом халатике! Спящая красавица в Хамптоне!

Сама Дженни спала как маленький теннисный шарик в непомерно широкой длинной рубашке.

Она вздохнула, и Фритци открыла глаза. Казалось ее не удивило то, что Дженни стоит в дверях ее спальни и наблюдает за ней.

Дженни медленно переступила порог и вошла в маленькую белую комнату.

— Извини. Я знаю, как ты устала… Но… Я хочу попросить тебя… Это очень важно.

Фритци встала и запахнула халат, а Дженни закрыла за собой дверь. Фритци усадила ее рядом с собой на кровать.

Противоречивые чувства то старости и умудренности, то молодости и неопытности вдруг собрались вместе, образуя единый порядок, перестав быть источником сомнений, конфликтов; битва между ними за контроль над ней усилила ее энергию и удвоила силы.

Они сидели друг напротив друга.

— Я хочу, чтобы ты знала, Фритци… я прошу у тебя этой милости… Я не очень умею. Я плохой проситель. Я никогда никого не просила, даже Джину. Никогда. И ты не обязана соглашаться. Твоя милость не может быть вынужденной… Знаешь, когда ты ушла, Гарри, Джина и я говорили и пили при этом шампанское — о том, что мы бы делали, если бы узнали, как Донни, что должны скоро умереть. Я знаю, это звучит мерзко, но это было. Разговор закончился перечислением наших желаний… Я все время думала о Донни. У него никогда не было безумной ночи, похожей на диснеевские сказки. Он даже не думал об этом. Бедный Донни! Он всегда отказывал себе во всем. Я всегда была напичкана молочным шоколадом, закормлена пирожками. А Донни никогда. Хороший отец, хороший муж, хороший друг, хороший сын, хороший врач — жизнь его должна бы быть тоже хорошей. Какая злая шутка. Я… — Дженни посмотрела в светящиеся голубые глаза Фритци. — Я знаю, что сказал бы Донни, если бы он был с нами, а не в этой ужасной постели. Одно из его неисполнившихся желаний — это ты.

Дженни тяжело вздохнула, слезы потекли по ее щекам.

— Фритци, это возможно? Сможет ли он заняться с тобой любовью? Ты можешь сделать это для него? Я не хочу, чтобы он умер, не имея в своей чувственной памяти такой минуты. Ты — единственное, что я могу ему дать. Поверь мне, я сделала бы это сама, если бы могла. Но задница никогда не станет шоколадом.

Теперь они плакали обе. Они сидели, не произнося ни слова, не касаясь друг друга, только глядя друг другу в глаза.

— Ты уверена? — прошептала Фритци Феррис, прикоснувшись к колену Дженни.

Дженни молча кивнула.

Фритци смахнула слезу на щеке.