Лука пробежал глазами свитки, оставленные братом Иеронимом.

– Причины болезни никому не известны, – прочел он. – На юге считают, что ее вызывает укус паука-тарантула, поэтому танцы этих несчастных называют «тарантеллой». Однако в других местах недуг этот, похоже, вспыхивает и угасает безо всяких на то причин.

– Необходимо поговорить с этими людьми, выяснить, почему они начали танцевать, – сказал брат Пьетро.

– Они присмирели. Самое время пойти поговорить с ними.

Лука обернулся к Изольде и Ишрак:

– Я прошу вас никуда не выходить из комнаты.

Изольда кивнула, и даже Ишрак не кинулась отстаивать свое право на свободу передвижения.

– Ты берешь с собой Фрейзе? Уверен, что ему ничто не грозит? – спросила она.

– Я бы хотел, чтобы он отправился со мной, – признался Лука. – Но только если он сам изъявит желание.

– Я пойду, – выступил вперед брат Пьетро. – Я могу тебе пригодиться.

Лука колебался.

– Вам троим лучше остаться здесь. Будете за нами наблюдать. И если над нами сгустятся тучи, вы вызволите нас из передряги.

Ишрак кивнула.

– Когда желание танцевать захватит тебя, подними правую руку, и мы кинемся тебе на помощь.

Брат Пьетро высунулся на улицу, там осталась всего одна пара: привалившись друг к другу, мужчина и женщина на последнем дыхании медленно топтались по площади.

– Хорошо, – согласился он. – Сейчас они отдыхают, но дорога каждая минута – в любой момент они примутся за старое. Будь начеку, расследователь. Я не спущу с тебя глаз. Не уходи с площади, не пропадай из виду, я буду наблюдать за тобой из этого окна. Они не должны завладеть тобой.

Лука и Фрейзе осторожно отодвинули засов, запиравший дверь. Позади них выросла хозяйка, готовая задвинуть его обратно, как только Лука и Фрейзе окажутся снаружи.

– Я их сюда не пущу, – шепнула она. – Я подаю все, что им нужно, через окно, а деньги они кидают в чашку с уксусом. Так уже было, когда в долину приходила чума. Но дотрагиваться до меня – дудки. Дай им только завладеть тобой, и – пропал с потрохами. Закружат в танце, и поминай как звали. Завиральные эти поветрия хуже чумы. Не попадайтесь им на крючок.

– Вы не забудете открыть дверь, как только мы постучим? – спросил Фрейзе.

– Не забуду, – заверила она. – Но лучше б вы послушали меня и не казали носа на улицу.

– Особенно ты, – она ткнула пальцем в Фрейзе. – Они чуть было не охмурили тебя разок и теперь уж не отвяжутся. Им страсть как не терпится обратить тебя. Они думают, ты один из них. Они хотят прибрать тебя к рукам.

– Я незаменимый, – вздохнул Фрейзе. – Куда мой хозяин, туда и я. Я просто незаменим.

И Фрейзе, бледный, обмирающий от страха, вслед за Лукой вышел на притихшую площадь.


Когда замерли последние звуки плясовой, танцоры, не сходя с места, рухнули как подкошенные: кто-то прикорнул на ступеньках крыльца, кто-то привалился к наглухо запертым дверям магазинов на краю площади, кто-то повалился на булыжную мостовую, кто-то прислонился к прохладному, изъеденному временем старому обелиску в самом центре города. Лука присел возле пожилой женщины, сиротливо притулившейся в стороне от всех. Туфли ее развалились, подошва отстала, подол серого шерстяного платья изодрался в лоскуты.

– Бог да благословит тебя, добрая женщина.

Старуха приподняла веки и осоловело уставилась на Луку.

– И тебя.

– Гляжу, ты умаялась.

– Я смертельно устала. Дай мне попить.

Лука кивнул Фрейзе. Молодой человек вытащил из-за ремня маленькую кожаную флягу с элем и нехотя протянул ее женщине. Старуха сделала небольшой глоток, Фрейзе забрал у нее флягу, тщательно обтер края и запечатал пробкой.

– Ты голодна?

Женщина замотала головой, сползла на землю, перекатилась на бок, подложила под щеку сложенные ладони и закрыла глаза.

– Что ты тут делаешь? – потряс ее за плечо Лука – Почему ты танцуешь?

– Мне надо поспать. Не успеешь и веки смежить, как снова пора вставать и пускаться в пляс. Сил моих больше нет. Ног под собой не чую. Дай мне поспать, юноша.

– Так брось танцевать, – разгорячился Лука. – Пойдем со мной в гостиницу, там тебя ждет мягкая постель и сытный ужин. Только представь – блаженная ночь сна.

Искоса она посмотрела на него.

– Но я не могу. Танцы – мое призвание. А ты что, не призван?

– Нет. Кто призвал тебя? Кто-то из танцоров? Они обратили тебя?

– Да. Однажды они дотронулись до меня. Но я сама, сама помчалась за ними. Я мечтала танцевать, танцевать до самой смерти. И вот, похоже, я добилась своего.

– У тебя есть дом?

Она передернула плечами.

– Если это можно назвать домом. Юный господин наподобие тебя побрезговал бы оставить в нем лошадь. Нищая халупа. Но для меня и такая годилась. Долгие годы томилась я в ней, влача жалкое существование. Голодное детство, беспросветная юность. Дети бросили меня, помощи ни от кого не дождешься, все надежды погребены и забыты.

– Но разве ты не хочешь вернуться домой? К родным, семье?

Она расхохоталась, словно никогда прежде не слышала столь остроумной шутки.

– Да лучше затанцевать себя до смерти, чем вернуться!

– А остальные? Они думают так же?

– Я почем знаю? – фыркнула она. – Да мне и дела до остальных нет. Я не спрашиваю, они не отвечают. Мы вообще не разговариваем, мы танцуем. С тебя тоже хватит болтовни на сегодня.

Она плотнее укуталась в изорванный плащ и заснула.

Лука выпрямился, посмотрел на Фрейзе. Тот пожал плечами. Они пересекли площадь и подошли к мужчине, который уговаривал свою дочь уйти с ним, пока танцоры спят. Он хватал ее за руки, он тащил ее вверх, она же, отчаянно сопротивляясь, упиралась каблуками в торчащие из мостовой камни. Отец ее, здоровенный детина, казался бессердечным чудищем, вознамерившимся с корнем выдрать хрупкий цветок.

– Я не пойду, – плакала девочка.

– Но твоя мать велела тебе ступать домой, да и братья тебя ждут.

– Я не могу остановиться! Ты сам видел. Я не могу не танцевать.

– Но сейчас же ты не танцуешь, – урезонил ее Фрейзе. – Почему бы тебе не встать и не отправиться потихоньку домой, пока никто не прыгает и не скачет, пока молчит скрипка? Твой папа здесь, он тебе поможет. Я помогу тебе. Выведу на дорогу. Мы будем крепко держать тебя и не дадим сбиться с пути.

– Мне пришлось остановиться. Я не могла более ступить и шагу. Я вынуждена была сесть посидеть. Но как только силы вернутся ко мне, я снова пущусь в пляс.

– Но разве тебе не хочется это прекратить? – не поверил ей Лука.

– Еще как хочется, сэр, – вмешался отец. – Клянусь, в глубине сердца она ничего другого и не желает. У нее не жизнь, а малина. Завидный жених – есть, работа, которой невпроворот, – есть. Да наша ферма без нее пропадет. А она вскакивает как-то утром и давай ногами дрыгать. Баклуши, значит, бьет, а дел – непочатый край. Коровы не доены, сыроварня не метена, яйца не собраны. К тому же бык охромел, и кому, как не ей, за плугом идти да боронить. А она знай себе ворон ловит. Весь день да полночи протанцевала, а затем вылезла в окошко и дала деру за этими плясунами.

– Она побежала за ними? Не они поманили ее? Она сама нашла их? Но почему?

Девчушка вскинула голову и уставилась на Луку безжизненным немигающим взглядом.

– Да потому, что я хочу танцевать, как богиня. И плевать, чем придется пожертвовать ради этого.

Отец девочки изменился в лице.

– Свихнулась, – подытожил он. – Всегда была дура-дурой, а теперь и вовсе свихнулась.

– Ты знала кого-нибудь из танцоров, прежде чем начала танцевать? – спросил девочку Лука.

– Так священник наш как раз накануне против них с проповедью выступил! – зарычал отец. – Мол, берегитесь, люди добрые, беспутный скрипач, склонивший ко греху бесшабашных парней да непутевых девиц, ведет к нам свою шайку, а потому захлопните скорее двери свои и заткните скорее уши свои. Мол, бездельники они, что только веселятся да бражничают, пока мы гнем спины, света белого не видя. Разумные люди его предупреждениям вняли, окна-двери позакрывали. Но разве дочь моя слушает, что ей говорят? Куда там! Она же лучше всех все знает! Она высовывается из окна, пялится на этих шаромыжников, а когда те уходят, выбегает во двор и – ну танцевать. А потом и вовсе поскакала за ними, постоянно пританцовывая. Ну, я – за ней, смотрю, а она уже здесь посреди деревни пляшет, как безумная, позорит и меня, и себя перед соседями. Вот приволоку ее домой, уж я ей задам, дурь-то из нее повыбиваю – живого места не останется. Ноги переломаю – авось поутихнет.

– Ты, старый болван! – возмутился Фрейзе. – Да какой ей смысл возвращаться домой, если там ее изобьют до полусмерти?

Лука опустился на колени перед девочкой и мягко спросил:

– А если бы дома тебя не обижали, если бы жизнь твоя была легче, ты бы бросила танцевать?

Она вскинула худенькое, изможденное лицо. Под глазом ее выцветал лиловый синяк, оставленный, наверно, с неделю назад чьим-то кулаком.

– Я никогда не брошу танцевать, – тихонько прошептала она. – И меня всегда будут обижать дома.

– Да как ты можешь? – негодовал Фрейзе. – Как можешь ты поднимать руку на своего ребенка, плоть от плоти твоей? Как можешь ты заставлять такую махонькую пичужку ворочать плугом?

Но слова мягкосердечного Фрейзе пропали втуне. Мужчина повел плечами.

– Ежели быка нет, кому еще пахать? А ежели она из повиновения выходит, отчего ж ее кулаком-то не приласкать, не поучить уму-разуму?

Фрейзе замешкался, ему хотелось еще немного поговорить с девочкой, но Лука тронулся с места, и он поспешил за ним. Внимание Луки привлекла группа людей, которые, судя по их истрепанным платьям и стоптанным башмакам, уже не первую неделю скитались, танцуя, по городам и весям. Один из них, совсем еще юноша, лежавший, привалившись к каменным ступеням, поднял на Луку глаза:

– Подай нам, Христа ради, добрый человек. Нам не на что купить еды.

– Почему бы вам самим не заработать себе на хлеб? – спросил Лука.

– Для работы мы непригодны, мы можем только танцевать, – вздохнул юноша. – Если облагодетельствуешь нас деньгами, мы оттанцуем в следующую деревню, а ты живи дальше с миром.

– И что, в каждой деревне вам платят, лишь бы избавиться от вас?

Молодой человек коротко рассмеялся:

– Еще как. Нас боятся. Боятся, что мы уведем с собой детей.

– Значит, танцами вы и зарабатываете себе на жизнь? Или же вы обычные попрошайки?

– Нет. Истину говорю, мы – танцоры. Я не в силах перестать танцевать. Однажды священник приволок меня в церковь и ну давай поливать святой водой, а я протанцевал по проходу к дверям, да и был таков. Понял он, что со мной каши не сваришь и лучше вытурить меня подобру-поздорову. Собрал мне в дорогу еды и вытянул из меня обещание, что я уйду и заберу с собой остальных, таких же, как я. Не сегодня-завтра здешние жители тоже нас накормят, и мы отбудем восвояси. Хотя куда нам идти? Нигде нам не рады. Но нам платят, и мы уходим. Ты принес денег, чтобы мы ушли немедленно?

– Нет. Скажи мне, почему ты начал танцевать.

Превозмогая боль в истертых в кровь ногах, юноша поднялся во весь рост.

– Если возложу я на тебя руки свои, ты тоже пустишься в пляс, – провозгласил он. – Но если дашь мне немного денег, я оставлю тебя в покое.

Собрав всю отвагу в кулак, Фрейзе шагнул к юноше.

– Это – расследователь Ордена Тьмы, назначенный самим папой римским, – размеренно проговорил он. – Ты не тронешь его, а он не даст тебе денег.

Паясничая, юноша выбросил вперед руку. Указательный палец остановился в дюйме от толстой шерстяной рясы Луки.

– Стоит мне только дотронуться до него, и он пустится в пляс и будет плясать без остановки, – ухмыльнулся он. – Так и передай Его Святейшеству, вместе с моими наилучшими пожеланиями.

Лука не дрогнул, он смотрел на юношу долгим изучающим взглядом.

– Пожалуйста, не угрожай мне, я не желаю тебе зла. Но я хочу знать, почему вы танцуете, я хочу излечить вас и вернуть к нормальной жизни. Я здесь, чтобы помочь вам, если будет на то воля Бога. Мне даны указания помогать вам по мере моих сил и умений.

Молодой человек тряхнул головой и резко сел на ступеньки крыльца.

– Никто не в силах помочь нам, ибо мы прокляты, – сказал он. – Прикоснусь к тебе, и проклятие падет и на тебя.

Ничего больше не добился от него Лука: затрещала, словно рассыпавшийся горох, барабанная дробь, и люди на площади начали шевелиться и прислушиваться.

– Вернемся на постоялый двор, – с дрожью в голосе прошептал Фрейзе. – Они вот-вот снова начнут.

– Боишься, что мы тоже к ним присоединимся? – спросил Лука. – Только потому, что кто-то бьет в барабан и терзает скрипку?

– Не знаю, – простонал Фрейзе. – И знать не хочу. Пойдем, Воробушек. Слишком велик риск, что они снова примутся за старое.

Лука согласно кивнул, и они направились к гостинице, как вдруг скрипач – маленькая тщедушная фигурка в разодранном плаще – выскочил, словно из-под земли, и преградил им дорогу. Прижав скрипку к подбородку, он широко улыбнулся, приподнял изодранную в клочья шляпу, откинул полы черного плаща, взмахнул смычком и ударил по струнам. Скрипка завыла – визгливо, предостерегающе.