– Ты что же хочешь сказать, – усмехаясь, говорил он, – что у нас невинных людей ни за что, ни про что на улице хватают и в острог тягают?

Пленник кротко улыбался и не отвечал на провокационные вопросы. В один момент открылась потайная дверь в стене, и в комнату вошли двое людей. При их появлении, дьяк и дружинники кинулись на колени. Это был посадник и его староста. Посадник, тучный человек в алом кафтане, сел на лавку. А староста остался стоять.

– Это он? – спросил посадник.

Староста подтвердил.

– Как зовут? – спросил посадник.

– Егорка, – подсказал дьяк.

– Не тебя спрашивают, – буркнул на него посадник.

– Прости батюшка, – виновато поклонился дьяк.

– Что же молчишь-то, ирод? – воскликнул староста. – Отвечай боярину.

– Так сказано уже, – молвил Егорка, – что же зваться-то попусту, не к добру это. Плохая примета.

Посадник вдруг захохотал, смех услужливо подхватили остальные.

– А ты веселый парень, – отсмеявшись, сказал посадник, – на волоске от гибели, а в приметы веришь. Молодец, люблю таких, может сладим с тобой. Скажешь мне все как на духу, да и отпущу тебя с миром. А не скажешь – пеняй на себя, в яме сгною.

– А чего ты от меня хочешь услышать? – спросил Егор.

Что-то в этом вопросе не понравилось посаднику, задело. В нем была какая-то дерзость, выражавшаяся в том, что смерд говорил с ним, как с равным. Но посадник до поры пропустил это мимо ушей. Он только что отобедал, выпил меда и находился в умиротворенном состоянии. Но спрашивать узника, как собирался поначалу передумал.

– Ну, скажи мне, – обратился он к дьяку, – что за ним, какие грехи водятся?

Дьяк, торопясь, схватил какие-то свои записи, но от волнения, читать не стал, а, сбиваясь, стал говорить по памяти:

– Кличут Егоркой, сын такого-то, из деревни такой-то. Пропал уж несколько лет как, вместе со своей сестрой. Недавно вернулись. Построили большой дом, не хуже княжеского. Работать не хотят, оброк, барщину выплатили за десять лет вперед. На вопрос – откуда деньги, ответить отказались. Сестрица вскорости исчезла. Обо всем было доложено тиуну. Сам смерд изъявил желание откупить себе вольную. Но тиун, почуяв неладное, приказал доставить смерда к себе для разговора. Егорку под конвоем повезли к тиуну, но по дороге он убег. Пойман вчера на рынке, спустя шесть месяцев после побега.

Выслушав доклад дьяка, посадник обратился к узнику со словами:

– Ну что скажешь в свое оправдание.

– Объясни боярин, в чем моя вина, и я тогда найду что сказать.

– Вина твоя, смерд, в том, что ты не явился по моему приказу.

– Человек не может быть виновен в том, что не явился на беседу к другому человеку, – спокойно ответил Егорка.

– Всякий другой человек не может. Но непослушание смерда – сиречь тяжкое преступление. Что ты на это скажешь, умник?

Посадник говорил спокойно, но дьяк, хорошо знавший своего хозяина, уже замечал косвенные признаки надвигающейся ярости. Умник сказал следующее:

– Когда мою сестру похитили печенеги, мои отец и мать пришли к тебе и бросились в ноги, моля о помощи. Но ты сказал им, чтобы лучше бы они следили за своей шалавой дочкой. С тех пор я не считаю себя твоим смердом.

– Это как же так? – процедил, едва сдерживаясь, посадник.

– Потому что если смерд принадлежит господину, то господин должен защищать его. Потому что право собственности накладывает обязательства.

Посадник вскочил с лавки, опрокинув старосту, сидевшего на другом конце.

– Мать твою! – взорвался он. – Я тебе покажу обязательства, да я тебе язык вырву за такие слова, пес шелудивый. В колодки его, батогами бить, розгами сечь.

Несколько минут он кричал, затем подскочил и, размахнувшись, ударил связанного Егорку по лицу. Дьяк сделал знак стражникам, и те, подхватив пленника, поволокли бедолагу вон.

– А язык? – напомнил, уточняя, дьяк, брызгая чернилами, чертя слова на бумаге.

– Что язык? – тяжело дыша, спросил посадник.

– Язык отрезать?

– Стоп, – вдруг сказал посадник, точно опомнившись, – верни его.

Дьяк бросился в коридор, по которому волокли Егорку, и того привели обратно.

– Егорка, – спросил посадник, – ведь ты не хочешь сгнить в яме заживо.

Охотник, удивленный переменой тона, взглянул на посадника, который был возбужден, но старался держать себя в руках. В его голосе даже послышалось некоторое участие.

– Не хочу, – согласился Егорка.

– Так отдай деньги, и иди с миром. Даю слово, отпущу тебя. И дом, что ты построил, верну.

– О каких деньгах ты толкуешь, боярин? – лицо узника было непроницаемо, но посаднику оно показалось насмешливым.

– О тех деньгах, что у тебя есть, с которыми ты вернулся из Персии. Уж не знаю, чем ты там занимался – торговал ли, грабил ли, убивал ли, но по всему видать казну ты привез хорошую. Дом поставил, не дом, а хоромы, княжеские палаты, оброк за десять лет оплатил. С барином своим знаться не пожелал. Сознайся, кого ты убил и ограбил.

– Никого я не убивал. Меня в Ширване обманом в рабство продали…

– А ты думал как? – перебил его воевода. – Смерд, он везде смерд. Куда бы ты ни подался, везде рабом будешь. А как же, так мир устроен. Так что же ты хочешь сказать, что в рабстве ты столько денег скопил?

– Ты, боярин, что хочешь, думай, а я ничего другого не скажу.

– Ну что же, – свирепея и повышая голос, сказал посадник, – уведите. Да всыпьте ему батогов, а завтра ко мне. И так будет каждый день. Или ты мне отдашь деньги или душа из тебя вон.

Когда Егорку вывели из комнаты, посадник приказал:

– В яму не сажайте его. Не ровен час, сбежит.

– Из ямы то? – удивился дьяк.

– Вот именно что из ямы. Вишь глазами-то зыркал, байстрюк. И здоровый черт. В Персии в рабстве был и сбежал. И отсюда сбежит. Ход пророет, с него станется.

Дьяк не стал упорствовать, а только спросил:

– Куда батюшка прикажешь его закрыть?

– Запри его во флигеле, – распорядился посадник, – к двери приставь двух человек. Пусть будет под рукой у меня.

Дьяк поклонился.


Заключение во флигель Егорка счел везением. Несмотря что приволокли его туда избитого батогами, он быстро пришел в себя, постанывая, поднялся и стал исследовать свое узилище. На это ушло несколько минут. Четыре бревенчатые стены. Под самой крышей было вентиляционное отверстие с размером в кулак, откуда проникал свежий воздух и солнечный свет.

Во всем была виновата Лада. Это она захотела выстроить в деревне такой же точно дом, как в Нахичеване. Егорка был против, советовал не лезть на рожон. Пожить, осмотреться, пока не утихнут пересуды, связанные с их возвращением. Но Лада поступила по-своему. Деньги у нее, как известно читателю, были. А отказывать она себе ни в чем не хотела. Собственно, свой расчет у Лады имелся. Отличный от Егоркиного, который был уже счастлив тем, что вернулся домой. Семья в сборе, любимое занятие – охота и достаток. Больше ему ничего и не надо было. А пожелай он жениться, любая, самая ладная и красивая девица согласилась бы придти к ним в дом. Лада же страстно желала иметь мужа и детей. И ее тоже можно было понять. Время, проведенное в неволе, подействовало на них совершенно по-разному. Егорка, ходивший в цепях, спавший на голой земле, делавший самую черную и тяжелую работу, испытавший более физические, нежели нравственные страдания, тем не менее, получив свободу и богатство – остался равнодушен к роскоши и излишествам. Лада же, с первых дней неволи, попавшая в царский дворец, несмотря на ее положение невольницы, не знавшая ни в чем недостатка, ни в еде, ни в питье, проводившая время в увеселении, когда они пели и танцевали, ублажая атабека – теперь не могла без всего этого обходиться. Она выстроила дом, который опалил завистью всех соседей. Семья Егорки принадлежала к сословию смердов – свободных крестьян. Но свобода их была понятием относительным. Они обязаны были вносить боярину подать, которая всегда была столь велика для них, что жили они бедно. Многие из смердов, чтобы свести концы с концами брали у боярина землю в пользование, что увеличивало размеры дани. Один неурожайный год, и смерд попадал в долговую кабалу. С Егоркой и его семьей этого не случилось, благодаря охоте. Дичь всегда спасала их от голода. И поэтому брать в пользование земельный надел не было необходимости. Когда Егорка вернулся из Азербайджана, то всеми своими действиями вызвал раздражение окружающих. К тому же он стал вносить подать за год вперед, что не могло не привлечь внимания воеводы, а затем и возбудить его алчность. Когда же Лада, не слушая никого, затеяла строительство большего дома в их нищей деревне, то их возненавидели даже те, кто находился до этого с ними в добрососедских отношениях. Всем было ясно, что дело нечисто. Тиун вызвал Егорку для разговора, а дальнейшее читателю уже известно.


Егорку отвели на допрос, на следующий день. Спрашивали, где прячет деньги. Били, подвесив за руки к крюку, вделанному в потолок. В конце допроса, когда дьяк, допрашивавший его и двое подручных, избивавших плетьми Егорку, валились с ног от усталости, в комнату вошел посадник. Узнав, что Егорка все еще молчит, сказал:

– Послушай смерд. Я даю тебе один день на раздумье. Потом я начну отрубать тебе конечности. Сначала одну руку, затем другую. Сначала одну ногу, затем другую. А напоследок вырву тебе язык, чтобы ты не только мне, но уже никому ничего не рассказал.

Весь следующий день Егорка провел, прощаясь с жизнью. Мысль о том, чтобы отдать деньги, чтобы сохранить ее, он отверг сразу. Потому что знал, что воевода все равно в живых его не оставит. Эти шальные деньги не принесли ему счастья. И Егорка дал обет своим богам, что в случае, если они спасут его и сохранят ему жизнь, тратить ровно столько, сколько понадобится. Был еще вариант раздать их бедным. Но это было бы перекладыванием ответственности с больной головы на здоровую.

Когда подошло время казни, и за ним никто не пришел, Егорка понял, что на небесах что-то пришло в движение, и стал уже по-настоящему верить в то, что сумеет спастись. Отсрочка была вызвана тем, что посадник был неожиданно вызван к князю. Егорка об этом знать не мог. Когда ему принесли еду – ковш воды и краюху хлеба, он спросил у охранника, почему за ним не пришли. Но сторож ответил, что это не его ума дело и закрыл дверь. Егорка сделал глоток воды, отщипнул кусочек хлеба. Кусать он не мог, боясь коснуться хлебной корки разбитыми губами.


При некоторой сноровке можно было заглянуть в окошко, ногами и руками, держась за полукруглые выступы бревенчатой стены. Продолговатое вентиляционное окошко было устроено под самым потолком. И поэтому, чтобы заглянуть в него, надо было выгнуть шею. Егорка так и сделал. В окошке был виден храм на холме, лес вокруг и часть двора с деревянными постройками. Долго находиться в таком положении было трудно, и узник осторожно спустился и лег, разглядывая потолок. Доски были прибиты плотно, но от времени рассохлись, из щелей торчала солома, которой утепляли крышу. Ломая голову, над тем, как устроить побег, Егорка вспомнил, как они бежали с Али из караван- сарая и улыбнулся. В следующий миг он услышал слабенькое тоненькое «кар-р». Пока Егорка, сдвинув брови, гадал, что бы это могло быть, «кар-р» повторился более настойчиво, можно даже сказать требовательно. Наконец, Егорка догадался поднять голову и увидел в окошке маленького черного, как смоль вороненка. Егор обрадовался так, словно встретил родственника. Называя его всякими ласковыми словами, Егорка отщипнул от краюхи и полез к окну. Вороненок, понятное дело, не стал дожидаться кормильца, тут же ретировался. Егор оставил хлеб в окне, и, сожалея, что спугнул птицу, вернулся на свое место. Через некоторое время он услышал шум крыльев, шорох. Вороненок вернулся, заглянул в отверстие, каркнул и улетел, держа в клюве хлеб. Егорка улыбнулся, кое-как улегся на полу, то есть нашел положение, при котором избитое тело болело менее всего, и заснул.


Вороненок прилетел на следующий день, и ситуация повторилась. Егорка угостил его хлебом, и тот улетел. Так продолжалось несколько дней. Егорка привык к птенцу и с нетерпением ждал его появления.

В этот день стражник, принеся, как обычно хлеб и воду, сказал: – Ну что, отдохнул. Готовься, завтра будем тебе кости ломать. Воевода вернулся. Дурень, отдай деньги, чай жисть милее.

Егорка промолчал. В этот день вороненок по обыкновению, забрав хлеб, через короткое время вернулся. Услышав неожиданное «кар-р», Егорка удивился. В карканье вороненка ему послышались новые нотки. Он решил, что птенец вернулся проститься с ним.

– Прощай, малыш, – сказал Егорка, – спасибо, что навещал меня.

Но вороненок не унимался. Он каркнул еще раз, затем еще. Тогда Егорка, раскинув руки и ноги, что твой паук поднялся к оконцу. Там лежал большой осколок стекла. Егорка поглядел на волю. Там в воздухе вороненок совершал сложные кульбиты. Егорка помахал ему и, взяв стекло, спустился, обдумывая значение этого неожиданного подарка. Ему было известно, что птицы, особливо вороны, сороки, и галки любят блестящие вещи. И тащат их в свои гнезда отовсюду. Может быть, вороненок отблагодарил узника, таким образом, за хлеб, за ласку, подарив ему дорогую для него самого вещь. К сожаленью, практического значения подарок не имел. С его помощью нельзя было совершить побег, прорезав стены. Ибо Егорка прежде бы состарился, скобля бревна этим осколком. Оставалось только перерезать себе жилы. Но Егорка был не из той породы, чтобы самому кончить жизнь. Во время этих размышлений из-за облаков на небосводе появилось солнце и сквозь щели под кровлей, а главное из окошка комнату пронизали солнечные лучи. Стекло забликовало солнечным зайчиком. Егорка поймал его в ладонь. Затем с недоумением почувствовал, что ладонь становится горячей, еще через несколько минут он ощутил ожог. Он наскреб соломенную труху, взял стекло большим и указательным пальцами и направил на нее. Вскоре она задымилась. Сообразив, наконец в чем дело, Егорка стал ползать по полу собирая все что могло гореть – крошки коры, кусочки деревянной стружки. Собрал все это в горку над дымящимся участком, продолжая держать над ним стекло, но солнечный луч сместился. Егорка пополз за ним, передвинув дымящуюся горку, откуда вырвался язычок пламени, затем другой. Тогда Егорка, не теряя времени, сгрёб воспламенившийся сор в ладони, поднялся к окошку и оставил костерчик там. Держась за выступ, стал дергать солому из кровли, из щелей в кровле. Солома в избытке и тяга свежего воздуха с улицы, пламя оживили так, что через короткое время языки его лизали крышу. Сам Егорка стянул с себя рубаху, намочил ее водой из ковша. А когда дымом заволокло всю комнату, лег и накрыл лицо мокрой рубахой. Деревянные боярские хоромы схватились мгновенно, словно их облили нефтью. Во дворе послышались истошные крики – пожар, горим, батюшки, спасайся! Когда прибежали за Егоркой, он, услыхав, как отворяют засов, притворился бездыханным.