Джек ценил красноречие, и в течение часа я пил за его счет. На следующий день он позвонил сказать, что посылает мне шесть литровых бутылок виски, и спросил, не могу ли я сделать ему разрешение на ношение пистолета. Шотландское виски я любил и разрешение сделал.

После этого мы не встречались до 1929 года, когда я защищал Джо Виньолу, проходившего по делу об убийстве в клубе «Высший класс». В результате долгих разговоров с Джо, Джеком и другими я составил себе некоторое представление о происшедшем. Началось все с того, что Бенни Шапиро в восьмом раунде нокаутировал Малыша Мэрфи. Джек, всегда болевший за Бенни, поставил в тот вечер на него пять против семи и выиграл две «штуки».

В разговоре со мной Бенни припомнил, как Джек, войдя после боя к нему в раздевалку, сказал:

— Заезжай вечерком в клуб — отпразднуем твою победу.

— У меня встреча, Джек, — сказал Бенни.

— Бери ее с собой.

— Попробую, но может получиться поздно.

— Мы подождем, — сказал Джек.


Герман Цукман торопился к стойке, когда в клуб «Высший класс» вошел Джек со своей тогдашней подружкой, певичкой Элен Уолш. Раньше единоличным владельцем «Высшего класса» был Герман — теперь же клуб принадлежал на паях Герману и Джеку-Брильянту, решившему, что один Герман «не потянет». Находился клуб на Бродвее, недалеко от Пятьдесят четвертой улицы, на третьем этаже; в клубе имелся джаз-банд из шести человек, к которому в тот вечер присоединился и Джо Виньола, певец, официант и вдобавок скрипач.

Все тридцать столиков возле бара были заняты, несмотря на комендантский час, введенный мэром Уокером, который хотел оградить добропорядочных сограждан от рэкетиров, негодного пива и чудовищной выпивки. Метиловый спирт. Денатурат. Чистейший. Импортированный Джеком из подвалов Ньюарка и Бруклина. Пей — не хочу. Бармены трудились не покладая рук, но было их всего двое, Уолтер Рудолф, бармен со стажем и с больной печенью, и Лукас, человек здесь новый, и они не поспевали. Джек, он был в летнем костюме «палм-бич», скинул пиджак, снял белую соломенную шляпу и, закатав рукава рубашки, пришел барменам на выручку, а Элен Уолш подсела к стойке и стала слушать музыку. «Я влюбленный! Я бродячий влюбленный!» — пел Джо Виньола голосом Джона Гилберта и Оливера Харди. Он отыграл на скрипке припев, а затем побежал разносить напитки.

Коротышка Сол Бейкер, швейцар, сидел у дверей с двумя пистолетами в карманах — один в набедренном, другой в нагрудном — и загадочно улыбался входившим. Вооруженный налетчик, он только что вышел из Синг-Синга и был пригрет Джеком-Брильянтом. «Пусть ни один голодный вор не пройдет мимо моей двери». Только не говорите Солу Бейкеру, что у Джека-Брильянта нет сердца, — он вам все равно не поверит.

В конце стойки сидел Чарли Филетти; как вскоре выяснится, Чарли положил недавно в банк двадцать пять тысяч за один день, часть денег, которые ему, на пару с Джеком-Брильянтом, удалось вытрясти у каких-то маклеров, владевших биржевой конторой и промышлявших сомнительными сделками на фондовой бирже.

— Кто победил? — спросил Джека Филетти.

— Бенни. Нокаутом в восьмом раунде. Малыш не скоро очухается.

— Значит, я проиграл три сотни.

— Ты что, ставил на Мэрфи? — Джек так удивился, что перестал разливать выпивку.

— Ты Бенни доверяешь, а я — нет. И не я один. Многим не понравилось, что он слил Карригану.

— Слил?! Слил, говоришь?

— Я говорю то, что слышал. Мне-то самому Бенни нравится.

— Бенни никому не сливает, запомни это.

— Ладно, Джек, не заводись, я повторяю то, что слышал. Про Бенни говорят, что проиграть его заставить можно, а вот выиграть — нет.

— Не знаю, сегодня все было честно. Если б он сливал, я б на него не ставил. Видел бы ты, как он этого Мэрфи молотил. Живого места на нем не оставил. Мэрфи твой — болван. Руки у него — как сосиски. Бенни его живьем съел.

— Я Бенни люблю, — сказал Филетти. — Но пойми меня правильно: последний раз Мэрфи мне приглянулся. В тот вечер он смотрелся неплохо, я сам видел.

— Ты ничего в этом не смыслишь, Чарли. Не надо тебе на боксеров ставить. Не смыслишь, и все тут. Я правильно говорю, Уолтер? Ведь ни черта не смыслит, а?

— Я за бокс не болею, Джек, — сказал Уолтер Рудолф. — Отучился, пока в тюряге сидел. Последний раз был на боксе в двадцать третьем. Бенни Ленард отделал тогда одного парня, уж и не помню кого.

— А ты, друг? — окликнул Джек Лукаса, нового бармена. — Ты на бокс ходишь? Знаешь Бенни Шапиро?

— Вижу его имя в газетах… По правде сказать, мистер Брильянт, я больше насчет бейсбола…

— Ничего-то вы в боксе не смыслите, — вздохнул Джек. Он посмотрел на Элен. — А вот Элен разбирается, правда, крошка? Скажи им, что ты сказала сегодня, когда мы были на боксе.

— Не хочу, Джек. — Она улыбнулась.

— Давай.

— Мне неловко.

— Плевать. Повтори, что ты сказала, и дело с концом.

— Ладно. Я сказала, что у Бенни получается на ринге не хуже, чем у Джека-Брильянта в постели.

Все сидевшие за стойкой рассмеялись — но не раньше, чем рассмеялся сам Джек.

— Раз так, звание чемпиона ему обеспечено, — сказал он.


Атмосфера в клубе царила приподнятая; несмотря на позднее время, уходить никто не собирался. Джек простоял за стойкой сорок минут, и это ему надоело. В свое время он работал барменом, но владелец клуба заниматься такой работой не обязан. Впрочем, иногда — согласитесь? — бывает приятно делать то, что не обязан. Джек надел пиджак и подсел к Элен. Сунул руку под ее распущенные светлые волосы, обхватил ее за шею и поцеловал. Все отвели глаза — когда Джек целовал на людях своих дам, не смотрел никто.

— Джек тут как тут, — сказал он.

— Я рада его видеть, — отозвалась Элен.

В дверях появился Бенни Шапиро, и Джек, вскочив со своего места, пошел ему навстречу и, обняв за плечи, проводил к стойке.

— Я немного опоздал, — сказал Бенни.

— Где твоя девушка?

— Я встречался с мужчиной. Должен был выплатить страховку.

— Страховку?! Ты одерживаешь победу, ломаешь сопернику нос, а потом идешь платить страховку?!

— За отца. Я и без того уже две недели водил агента за нос. Он ждал. А утром бы страховку аннулировал. Я так понимаю: лучше сразу заплатить, пока все не растратил.

— Чего же ты молчал? Кто этот хрен?

— Все в порядке, Джек. Дело улажено.

— Нет, вы на него посмотрите! — провозгласил Джек, обращаясь ко всем присутствующим.

— Я ж говорю, лично мне Бенни всегда нравился, — сказал Филетти.

— Освободи нам столик, Герман, — сказал Джек. — Бенни пришел.

Герман Цукман стоял за стойкой и считал деньги. Он повернулся к Джеку и с изумлением посмотрел на него:

— Ты же видишь, я занят, Джек.

— Освободи столик, говорю.

— Все столы заняты, Джек. Посмотри сам. Мы и так уже человек тридцать завернули. Если не больше.

— Послушай, Герман, рядом со мной сидит будущий чемпион мира по боксу, он пришел к нам в гости — а ты стоишь и несешь невесть что.

Герман спрятал деньги в сейф под стойкой, а затем освободил один из столиков — пересадил две пары за стойку и поставил им бутылку шампанского.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил у Бенни Джек, когда все сели. — Травм нет?

— Нет, обошлось, голова только немного болит.

— А ты меньше о страховке думай. Нашел из-за чего волноваться.

— Может, у него голова болит, потому что его по голове ударили? — предположил Чарли Филетти.

— Ты тоже скажешь, — усмехнулся Джек. — Да Мэрфи так голову Бенни и не нашел. Искал, искал — и не нашел. Он и собственную жопу не найдет — даже с компасом. Зато Бенни голову Мэрфи нашел. И нос тоже.

— Когда ломаешь противнику нос, это приятно? — поинтересовалась Элен.

— Как вам сказать… — задумался Бенни. — Если серьезно, этого даже не замечаешь. Удар как удар. Иногда чувствуешь — что-то твердое, а иногда — нет.

— Ты что ж, хруста не слышишь? Чего тогда стараться, черт возьми! — буркнул Джек.

Филетти засмеялся:

— Джек любит, чтоб хрустело, верно, Джек?

Джек взмахнул рукой, сделав вид, что собирается отвесить Филетти оплеуху.

— Не зря, значит, говорят: «Не подымай носу — споткнешься», — изрек Филетти и опять засмеялся. — Помню, как богатей один из Техаса, дурак дураком, стал Джека по матери ругать. Здоровый малый, под два метра, но Джек с ним церемониться не стал: берет со стола бутылку, об стену — и рраз ему по голове! То-то смеху было, помнишь, Джек? Сукин сын не понял даже, на каком он свете. Сидит и кровь утирает. На следующий день я ему говорю: «Понял теперь, что бывает, если Джека по матушке ругать?» — а он мне: «Я, — говорит, — извиниться хочу». И протягивает «штуку». «Это, — говорит, — чтоб Джек не сердился». Помнишь, Джек?

Джек улыбнулся.


В клуб вошли братья Риганы, Билли и Тим, — их все знали; дюжие ребята с Лоуэр-Уэст-Сайд, они всю жизнь, с тех пор как поняли, что Господь не зря наделил их физической силой, проработали грузчиками в порту. За глаза Билли называли «Омалоном»;[8] кличку эту он приобрел в семнадцатилетнем возрасте, когда в пьяном угаре бросил несколько каменных плит в осыпающийся кирпичный дом, где сам же и жил. Как показал медицинский осмотр, кровоточащими ссадинами и ушибами по всему телу он не отделался — сломал себе оба плеча. Его брат Тим отличался умом несколько более живым; вернувшись из армии в 1919 году, он сделал открытие, что торговать пивом — работа ничуть не более обременительная, чем грузить корабли, к тому же гораздо более прибыльная. В результате этого открытия Том приобрел пивную, всецело положившись на распространенное мнение, согласно которому, чтобы открыть питейное заведение, нужны одна комната, одна бутылка виски и один клиент.

— Шумная компания, — сказала Элен, когда они вошли.

— Это Риганы, — сказал Филетти. — Не повезло.

— Да, ребята крутые, — согласился Джек, — но ничего плохого в них нет.

— У старшего кулак величиной с арбуз, — сказал Бенни.

— Это Билли, — подтвердил Джек. — Малый не промах. Толстоват малость.

Джек помахал Риганам, и Тим Риган помахал ему в ответ.

— Привет, Джек, как жизнь? — спросил он.

— Каким джином поят в этой дыре? — громогласно спросил Билли у Джо Виньолы. Казалось, сейчас обрушится потолок.

Герман Цукман поднял на него глаза. Посетители с интересом разглядывали Риганов.

— Лучшим английским джином, — ответил Виньола. — Прямо с корабля — специально для запойных, вроде вас.

— Скажи лучше: прямо из таза, в котором Джек ноги моет, — процедил Билли.

— Мы здесь «сучком» не поим, — обиделся Виньола. — Наши посетители получают только чистый продукт. Самогон не варим.

— Не варите — значит, крадете, — гнул свое Билли. Он перевел взгляд на Джека. — Правильно я говорю, Джек?

— Раз говоришь, значит, правильно, Билли, — отозвался Джек.

— С такими разговорчиками и нарваться недолго, — буркнул Филетти.

— Брось, — сказал Джек. — Кто слушает пьяного осла-ирландца?

— Три джина, и чтоб отборный был, — внушительно сказал Билли Виньоле. — И поскорей.

— Одна нога здесь, другая там, — сказал Виньола, закатил глаза, уронил поднос, который держал под мышкой, но в последний момент, у самого пола, поймал его, снова уронил, снова поймал, подбросил в воздух и покрутил на указательном пальце левой руки — жонглер, да и только. Все засмеялись. Все — кроме Риганов.

— Неси джин, черт тебя дери, — сказал Билли Риган. — Тоже мне циркач нашелся. Джин давай.

Джек тут же встал, подошел к столику Риганов, ткнул пальцем Билли в плечо и сказал:

— Какой ты, однако, нетерпеливый. В своем кабаке можешь базарить, сколько влезет, а в чужом наберись терпения.

— Темный он, чего с него взять, — сказал Тим Риган. — Сядь, Джек, не обращай на него внимания. Выпей. Это Тедди Карсон из Филадельфии — познакомься. Мы ему про тебя много рассказывали, ты же сам когда-то в Филадельфии жил.

— Приветствую, Джек, — сказал Тедди Карсон, тоже здоровенный детина. Он пожал Джеку руку с такой силой, что хрустнули суставы. — В Филадельфии тебя ребята часто вспоминают. И Дьюк Глисон, и Ловкач Мейсон. Ловкач говорит, что знает тебя с детства.

— Еще б он не знал. Он мне зуб выбил. С тех пор щербатый хожу.

— Да, он говорил.

— Передай ему привет.