К концу недели Джек убрал с крыши остатки старой соломы, почистил все балки и перекрытия и поменял прогнившие рейки. В воскресенье утром он начал покрывать крышу соломой, а днем к нему заглянула гостья.

– Что вы там делаете? – услышал Джек и, взглянув вниз, увидел Ненну, которая стояла рядом со стремянкой.

– А ты не догадываешься? – ответил Джек. – Кладу новую крышу!

– Не возражаете, если я посмотрю?

– Как хочешь. Мне все равно.

– Похоже, эта работа вам хорошо знакома, – похвалила Ненна.

– Я занимался крышами давно, когда был мальчишкой.

– А Филиппа знает, что вы ремонтируете дом?

– Думаю, что знает. Она всегда в курсе всего, что происходит на ее территории.

– Вам нужно быть начеку: она скоро запросит с вас арендную плату.

– Возможно. Но она ничего не получит.

– Она даже может продать этот дом.

– Может. И я не вправе ей помешать.

Он спустился вниз, чтобы набрать еще соломы. Девушка наблюдала за ним. Она присела на валун, отбросила назад капюшон, и солнце заиграло в ее волосах. У нее было красивое лицо с тонкими мелкими чертами, свежая кожа, открытый взгляд карих глаз и темные брони. Подбородок выдавал сильную волевую натуру.

– А вас не волнует, что за свою работу вы ничего не получите? – спросила она.

– Мне нравится, когда я занят делом, – ответил Джек. – Это спасает меня от хандры.

– С чего это вам хандрить?

– А разве с тобой такого никогда не бывает?

– Бывает, иногда.

– Тогда не задавай глупых вопросов.

– Но у мужчин все по-другому. Вы можете делать то, что хотите. Вы независимы.

– Если вздумал делать то, что хочется, приходится за это платить.

– Правда? – удивилась она. – А вы всегда готовы платить?

– Может быть. А может быть, и нет. Беда в том, что никогда не знаешь заранее, какую назначат цену, а потом уже менять свое решение бывает слишком поздно.

– Мне пора, – неожиданно заявила она и встала. – Я встречаюсь с Бевилом у реки. Он везет меня на барже в Елланд.

– А обратно он тебя привезет?

– Конечно, – ответила она, рассмеявшись. – К сожалению.

Когда она ушла, Джек снова влез по лестнице на крышу, прихватив новые снопы соломы, и занялся «бровью», которая дугой нависла над окошком мансарды. Джек поднялся сегодня на заре, чтобы пораньше взяться за дело, и сейчас, обведя взглядом эту часть крыши, весело желтевшую соломой, почувствовал, что доволен своей работой.

Около полудня, сидя на крыше, он увидел, как вдоль сада прошел Джо Стреттон с вязанкой хвороста на плече. Это удивило и вызвало кое-какие подозрения у Джека. Джо жил на опушке леса и мог бы набрать хворосту у себя под боком. Джек молча смотрел ему вслед, гадая, какую пакость задумал Стреттон, пока тот не исчез из виду, свернув за сарай, где стояла телега. Вдруг откуда-то сзади что-то вылетело со свистом и вспыхнуло. Это был пучок горящих березовых веток с четырехзубым крючком, который зацепился за соломенную крышу, и в одно мгновение все было охвачено пламенем. Искры взметнулись вверх, опаляя Джеку лицо и падая на его рубашку и жилет, которые тут же загорелись. Огонь был таким сильным, что даже влажная солома у него в руках затрещала, воспламенившись от огня.

Джек соскользнул вниз по лестнице и быстро побежал к сараю. И хотя там хранилось много всякой всячины, он не нашел ничего на случай пожара и подхватил лишь старые вилы. А когда вернулся, новая крыша уже превратилась в черную груду пепла, пламя пробивалось сквозь дубовые рейки, и те, обуглившись, летели на землю. Искры падали на солому, разбросанную по двору, языки пламени уже лизали лестницу, на которой стоял Джек, и добирались до его ботинок и брюк.

Понадобилось два часа времени и двадцать ведер воды, чтобы затушить пожар. Джек стоял посреди вонючей мокрой соломы, черневшей на земле, потом присел на край желоба, откуда насосом подавалась вода. Он решил немного передохнуть и подсчитать убытки. Теперь дом был в еще более плачевном состоянии, чем раньше. Все рейки сгорели. Балки обуглились. Он зря трудился восемнадцать часов, да еще выбросил недельную зарплату на материал для крыши. Джек поднялся, выпил воды, а затем направился к дому Стреттона.

* * *

Когда он постучал, в доме послышались тяжелые шаги человека, который спускался вниз по лестнице. Дверь распахнулась, и Джек увидел Стреттона. Недолго думая, он схватил Джо за жилетку и с силой ударил о стену.

– Ты мне надоел, Стреттон! Настало время все расставить по своим местам! Что если я сейчас сверну твою поганую толстую шею?

– Пусти! – промычал Стреттон, пытаясь высвободиться. – Пусти и, ради Бога, помоги мне!

Джек увидел, как у него потекли слезы, и замер в недоумении. Он разжал руку и заметил, что Стреттон весь выпачкан в крови, а наверху на лестнице показалась рыдающая женщина, но тут же скрылась.

– Это моя жена, – с мольбой в голосе произнес Джо. – У нее снова припадок, она пыталась перерезать себе вены моей бритвой. Боже! О Боже! Что же будет?

Раздался крик и грохот. Стреттон метнулся вверх по крутым ступенькам, в спальню, и Джек бросился за ним. В спальне больная полоумная женщина сидела на коленях в кровати и сдирала с рук повязки.

– Люси, нет! – простонал Джо, наклоняясь к ней и пытаясь покрепче завязать узлы на запястьях. – Оставь их в покое, пожалуйста! Не трогай их, ради Бога!

На лицо женщины было страшно смотреть. Под глазами у нее чернели круги, похожие на ужасные синяки, а губы были так искусаны, что на них алели глубокие раны. Ее платье было в крови. Горло и грудь изодраны. Уставившись на Джека, она вырвалась из рук Джо и поползла на коленях через кровать, вытянув вперед руки, словно хотела впиться ногтями Джеку в лицо.

– Я не желаю вас видеть! Я знаю, кто вы, хитрый бес! Вы пришли, чтобы забрать меня!

Джек схватил ее за руки и стал пригибать к кровати, пока она не смирилась и не легла. Так он держал ее, пока Стреттон менял повязки на запястьях.

– В доме есть опий?

– Я достал немного. Но она уже выпила несколько капель, и я боюсь давать ей больше.

– Дай еще, – приказал Джек. – Опий для нее не так опасен, как она сама.

Стреттон вышел и вскоре вернулся с чашкой. Вдвоем они насильно влили в нее содержимое, и через некоторое время женщина стихла. Она успокоилась, веки отяжелели, и глаза почти закрылись.

– Я снова вела себя гадко, Джо? Тебе пришлось помучиться со мной? – бормотала она.

– У тебя опять был приступ, – ответил Стреттон, нежно поглаживая пальцами ее руку. – Просто ты немножко приболела, как в прошлый раз, вот и все.

– У меня снова раскалывалась от боли голова. Я не хотела никого беспокоить. И детей отослала к Айви. Ей не мешают их крики и визги, а меня они ужасно раздражают, когда болит голова.

– Ничего страшного, старушка, – успокаивал ее Стреттон. – Тебе уже гораздо лучше, и твой Джо рядом с тобой, чтобы ты могла хорошо отдохнуть.

– А кто этот человек? Ведь он не попечитель из больницы, не правда ли, Джо?

– Нет, нет. Это друг. Он заглянул к нам, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь.

– А, это хорошо, – ответила она. – Ведь у нас не так много друзей. Наверное, потому, что у меня скверный характер.

– Ты вызвал врача? – спросил Джек у Стреттона.

– Некому было за ним пойти. Она отослала детей прежде, чем у нее это началось. А когда я пришел домой…

– Я схожу, – сказал Джек. – Оставайся с ней. Самой короткой дорогой, через поля, он помчался в Ниддап. Он передал записку доктору Спрею и дождался, пока тот запряжет своего пони. И лишь затем вернулся домой. Теперь предстояло навести порядок в разрушенном доме.


В миле от дома, если идти вниз по тропинке, раскинулась небольшая дубовая роща. Джек спускался туда по вечерам, срубал подходящие сучья, потом связывал их и оттаскивал домой. Он выпиливал из них рейки. Иногда по ночам, когда забирался на крышу и при свете фонаря прибивал на место рейки, он вспугивал грачей, расположившихся на ветках вязов, что росли вдоль изгороди, и птицы с шумом взмывали в темноту.

Как-то в субботу, вернувшись, с работы и заглянув в сарай, он обнаружил там большую кучу свежей соломы, шесты, бечевку, ивовые прутья, крючья. Когда он умывался во дворе, недоумевая, откуда все это могло взяться, появился Джо Стреттон.

– Это от меня, – сказал он, – в возмещение того, что я сжег в прошлое воскресенье.

– Здесь соломы вдвое больше, чем сгорело.

– Правда? Ну и что? У меня родственник занимается торговлей.

Он старался не смотреть Джеку в глаза. И вместо этого устремил взгляд на крышу, на которой уже красовались новые рейки.

– Я хочу предложить тебе свою помощь, – сказал он, – только я не большой умелец по части строительства крыш.

– Как чувствует себя жена? – спросил Джек.

– Она умерла, – ответил Стреттон. – Вчера утром, около девяти. Я думал, ты слышал.

– Я не знал. Мужчины обычно предпочитают помалкивать. Прими мои соболезнования.

– Она была неплохой женщиной, правда. Многие оказывались гораздо хуже Люси. С ней однажды случилась беда – ее сбила повозка в Рейнборо, и после этого ее часто мучили головные боли… А раньше она была мне доброй женой, всегда.

Он замолчал.

– Похороны во вторник утром, – произнес он. – Отпевание будет в Ниддапской церкви, в одиннадцать. Может, ты придешь?

– А, – ответил Джек, – конечно. Я буду.

Когда Стреттон ушел, Джек вернулся в сарай и притащил во двор пуки новой соломы. Он начал сплетать ее в связки. Это была хорошая солома из пшеничных колосьев, жесткая и гладкая – лучше не придумаешь.

«Она прослужит двадцать или тридцать лет», – подумал он. И, захватив новые инструменты, полез по стремянке на крышу.


В конце марта Джек вместе с другими отправился вспахивать дальнее поле. За его работой наблюдали с нескрываемым любопытством, поскольку ему, как новичку, достался самый никудышный плуг: старый, тяжелый, громоздкий, нужно было наваливаться на этот плуг всей грудью. Джо Стреттон тоже вышел в поле и привел с собой старшего сына Харви – толстощекого двенадцатилетнего мальчугана, который вызвался помогать отцу.

– Как твой плуг, Джек? – спросил Харви. – Или ты еще не приноровился к нему?

– Вообще-то, сколько мне ни приходилось пахать, но с такой штукой я сталкиваюсь впервые в жизни. Похоже, она сделана для мужчины с тремя руками, каждая из которых толщиной с дерево.

– Наверное, он остался со времен всемирного потопа! – подхватил Стреттон. – Как и весь хлам на этой ферме. И она еще хочет, чтобы мы на этом работали!

– А почему бы тебе не попросить новый плуг, Джек? – предложил Харви и подмигнул. – Ведь, кажется, вы с мисс Филиппой друзья. А заодно намекни ей, что мне нужно освободиться на полдня, чтобы съездить на ярмарку в Дэрри-Кросс.

– Я спрошу, можно ли тебе поехать вместе с ней в ее двуколке, поскольку она сама собирается туда присмотреть нескольких телок.

– Ну уж нет! – воскликнул Харви. – По-моему, это твое место, никак не мое.

В тот же день, когда Джек закончил пахать и повел своих лошадей обратно в конюшню, он заметил, что Харви Стреттон в присутствии Эдди Берстона и двух братьев Льюппиттов пытался передразнивать его. Парень хромал, дергаясь в разные стороны и изображая, как Мерсибрайт сражается с неподатливым плугом. Джек сделал вид, что ничего не заметил, и молча прошел, ведя за собой Даймонда и Дарки. Но из конюшни вышел Джо Стреттон и так шлепнул парня, что тот отлетел.

– Довольно, умник Дик! Отправляйся работать, пока я не поколотил тебя! – и повернулся к Джеку. – В наше время нужно следить за мальчишками. Дай им палец – они руку откусят!


Теперь, когда дни стали длиннее, Джек мог по вечерам дольше заниматься ремонтом дома. Главную крышу он уже покрыл и начал чинить маленькое крыло, где находились кухня и прачечная. Но иногда ему приходилось прерываться, пока не появлялись деньги на покупку материала. Тогда Джек приступал к отделке стен: соскребал старую глину и накладывал новое покрытие, успевая за один раз обработать две или три панели.

В саду он повыдергивал болиголов, крапиву и высохшую траву, и сейчас там бегали две свиньи, которые подъедали остатки сорняков. А среди фруктовых деревьев в компании Шайнера разгуливали гусь с гусыней.

Однажды майским вечером мисс Филиппа, возвращаясь из Ниддапа, остановила свою двуколку около его дома. Она часто тут проезжала, видела, что он ремонтирует дом, и ни разу не сказала ни слова. Но сегодня она была явно не в духе. Не выходя из двуколки, она громко окликнула Джека.

– Вам никогда не приходило в голову, что сначала нужно спросить у меня разрешение, прежде чем распоряжаться моей собственностью?

– Я думал, что вы не преминете отчитать меня, если вам это не понравится. Вы не раз видели, чем я занимаюсь.