Фу, я же всегда чурался девственниц! На кой тогда это сюда приплел?!

Отчаявшись справиться с собственными мыслями самостоятельно, дергаю ручку двери и направляюсь в просторный зал, смежный с кухней. Включаю телевизор, в надежде создать фоновый шум.

Опускаюсь на диван. Устало откидываю голову на спинку, прикрывая глаза. Но тут же их распахиваю. Слух безошибочно улавливает тихий голосок, льющийся из кухни:

— Я, похоже, не доварила, — лепечет неуверенно.

— Ешь давай! — ворчит Надежда. — Ещё я из-за тебя выслуживать должна от хозяина.

— Простите. Я же не знала...

Хмурюсь, силясь сделать вид, что ничего не слышу.

Телевизор! Упираю взгляд в экран. И набалтываю громкость. Деньги. Деньги. Кругом сплошные деньги. Вечный предмет проблем и обсуждений. Люди на что угодно ради них готовы. Предавать, убивать, из шкуры вон лезть, разыгрывая из себя тех, кем на самом деле не являются. Мерзости.

А сам-то далеко ушёл?

Уже и забыл наверно. Когда сбежал пацаном из дома и даже на автобус денег не хватало. Разве не готов был глотки грызть, просто за кусок хлеба? И делал вещи, которыми теперь не горжусь.

Это сейчас, имея все, легко рассуждать. Судить. И мерзостью называть. Ты сам когда-то таким же был. И притворялся тем, кем не был, чтобы элементарно выжить.

Вот и она...

Челюсть сводит от непроизвольного возвращения к нежелательным мыслям. Палец сам нащупывает на пульте кнопку. И по мере того, как звук из колонок убавляется, становится различим разговор из кухни.

— Как там ваша дочка? — вежливо любопытствует Аня.

— Нормально, — небрежно бросает Надежда. — Как ей ещё быть?

— Вы просто в пятницу говорили, что она приболела.

— Приболела, — довольно резко отзывается домработница. — Потому и не смогла я прийти в выходные. Что ж я кровиночку свою больную брошу, ради чужого дитя?

— Да нет, конечно, — будто оправдываясь, отвечает Аня. — Я просто узнать хотела о ее самочувствии. И все.

— Ты давай доедай быстрее. Мне ещё полы тут мыть. Развезла тут грязюку... Тьфу, кофе что ли?

— Я наелась, — бормочет Аня. — Спасибо.

Слышу, как ножки стула по полу скрипнули. Поворачиваю голову, ожидая увидеть крадущуюся девушку в просторном коридоре.

Вот и она. Останавливается. Поворачивается к кухне:

— Теть Надь, — вкрадчиво зовёт.

— Ну чего ещё?

— Вы случайно не знаете, где можно алфавит Брайля раздобыть?

— Так ясно где, в книжном магазине, — недобро усмехается женщина. — А ты неужто читать собралась?

— Хотелось бы, — разочаровано бормочет Аня.

— Ты ерундой не занимайся. Вон телевизор пойди с Глебом Виталием посмотри. Тебе повезло, что такой человек тебя приютил. Вежливой будь, услужливой. Да не наглей.

Почему-то каждый ответ моей обычно приветливой домработницы режет слух. Словно железо по стеклу скрипит. Какой же интересно она услужливости от слепой девчонки ждет?

Когда Анюта скрывается за дверью в свою комнату, в раздражении поднимаюсь с дивана. И направляюсь в кухню.

Вижу почти полную тарелку сухой гречки оставленной Аней на столе.

— Мне тоже положи, — велю я женщине, что принялась перемывать пол после меня.

— Кого? Гречку? Вы же ее на дух не переносите. Я вам сейчас чего получше сварганю.

— Я хочу гречку, — настаиваю я.

— Как скажете. Тогда хоть свежую сварю. Эта остыла совсем.

— Надежда, ты меня не расслышала? Положи мне эту чёртову гречку, — ровным тоном говорю я, однако чувствую, как во мне с каждой секундой нашего невысказанного противостояния нарастает раздражение.

Домработница что-то ворчит под нос, но все же выполняет требование. Наложив гречку в тарелку, она открывает холодильник и достаёт сливочное масло. Ставит рядом с тарелкой сахарницу.

— Не надо всего этого, — предупреждаю я.

Надежда одаривает меня недобрым взглядом. Отворачивается.

Судя по действиям, подливает в тарелку воды из чайника и ставит в микроволновку. Нажимает на кнопку. И ещё. И ещё. Навскидку, минут на пять поставила. Поворачивается с недовольным лицом:

— Где это видано гречку всухомятку жевать?

Бросаю многозначительный взгляд на тарелку, оставленную Аней:

— Значит невиданно? — вновь сосредотачиваю внимание на скуксившейся женщине, которая явно подбирает слова, чтобы мне возразить. — Даже если она в моем доме гость непрошеный, —  начинаю я угрожающе. — Она гость. В моем доме. Разве я не сказал доварить, прежде чем кормить?

— Да чтобы я ослушалась... — хватается за сердце Надя.

— Заканчивай этот цирк, — рявкаю я, поднимаясь со стула. — Немедленно все это выкинуть! Приготовь обед. Нормальный! Собралась мне в доме голодный труп организовать? Довольно с меня сюрпризов! Пока она живет под моей крышей, будь добра кормить ее полезно и своевременно!

— Да будет вам! — всплескивает руками женщина. — Вы что же ее тут держать собрались?

— Я жду свой обед! — рычу сквозь сжатые зубы.

Ещё стоило бы разобраться, так уж сильно была больна ее половозрелая дочь, что она бросила слепую девчонку в одиночестве. Что-то мне подсказывает, что не сидела Надя безвылазно у постели своей кровиночки.

Я и раньше за ней замечал привирание. Да и треплется слишком много. Но меня никогда ещё это так не выводило из себя.

Выхожу в коридор с намерением запереться в своей комнате, чтобы все происходящее в доме, —  и абсолютно вышедшее у меня из под контроля, — меня больше не касалось. Однако на секунду останавливаюсь у соседней двери.

Интересно, чем можно занимать своё время, будучи незрячим?

Не. Мое. Дело! Уверенно шагаю в свою комнату и падаю на кровать.

Сегодня надо бы встретиться с бухгалтером. Давненько он не отчитывался. Ещё предупредить управляющего, что я вернулся...

А что бы делал я?

Сложив руки на груди, прикрываю глаза, пытаясь представить себя слепым.

Музыка? Да, должно быть я стал бы чаще слушать музыку.

Вообще я любитель. Наверно именно из этого пристрастия родилась идея клуба с живым звуком. Есть в моей сети и классические увеселительные заведения со стробоскопами, диджеями и электронной музыкой, кишащие обдолбанным молодняком. Но именно «Gold» должен был стать моей отдушиной.

Однако хороших исполнителей оказалось не так просто найти. Того, кто мог бы стать бриллиантом моего заведения.

Одни, при прочих внешних достоинствах — пели весьма посредственно. Другие — имея неплохой талант, пропивали его в моем же баре. Третьи... да этот список можно продолжать бесконечно. Суть в том, что текучка на место бриллианта в оправе «Gold» продолжалась бесконечно.

А ее услышал, и подумал, что нашёл.

Но опять ошибся.

Скептически усмехаюсь. Поворачиваюсь на бок и смотрю в огромное панорамное окно во всю стену.

В ее комнате есть такое же. С выходом на террасу. Да только она об этом возможно даже не догадывается.

Вновь закрываю глаза.

Каково это? Не знать, что тебя окружает? А главное — кто.

Доверяться людям не имея на это ни малейшего основания. Просто потому что нет другого выхода. Даже если тебя гнобят, продолжать цепляться за едва знакомых «добродетелей».

Распахиваю глаза, пытаясь отделаться от всплывшего в воспоминаниях мерзкого чувства собственной неполноценности. Теперь понятно, почему мне претит вся это ситуация с угнетением слабого.

Сам когда-то таким был. Слабым. Пацаном, которого отчим бил просто за то, что был рождён от другого мужика.

«А ты заработал на это?» — слышалось всякий раз, когда я просил что-то у матери.

Даже за едой нередко проскакивали язвительные шутки с его стороны, с посылом, мол: нахлебник, лишний рот кормим и все в таком духе.

Однако бесило меня даже ни это. Скорее собственное бессилие что-то изменить. Надо было закончить школу. И вот отучившись девять классов, я наконец обрёл свободу. Мне было шестнадцать.

А ей сколько? Лет двадцать, хорошо если. Не далеко от того меня ушла. Да и я хоть зрячий был. И все равно порой продолжал чувствовать себя беспомощным. Тоже ведь за всякое дерьмо цеплялся, чтобы всплыть наружу.

Когда ты на дне — все средства хороши. Лишь бы выбраться.

Вот и она за меня цепляется. А я – то еще дерьмо.

Гордости своей на горло наступает. И просит прощение даже за то, в чем сама не виновата.

Однако гордость эта все равно упрямо прорезается. В том, как, будто против воли выпрямляется ее спина. Подбородок, подергиваясь, ползёт вверх, пока девчонка сквозь сжатые зубы говорит то, с чем на самом деле не согласна.

Непрошеные мысли прерывает стук в дверь:

— Глеб Виталич, обед, — примирительным тоном лепечет Надежда из коридора.

Сколько я так пролежал? Кажется, даже задремать успел.

Потираю пальцами глаза, поднимаясь с кровати. Выхожу из комнаты. Домработница у двери караулит.

— Анну пригласила? — строго спрашиваю.

— Говорит, не голодна, — пожимает плечами женщина.

Злость закипает новой волной.

Что за детский сад? Я ещё нянчиться с ней должен? Толкаю дверь в соседнюю комнату:

— Немедленно... — начинаю громогласно, но тут же осекаюсь, найдя комнату пустой: — И где она?

— А я почем знаю? Только что здесь была, — бросает Надежда, возвращаясь в кухню.

В туалет должно быть пошла. Тянусь за ручкой, чтобы закрыть дверь, но замираю, услышав какой-то странный звук из ванной.

Выпрямляюсь. Вхожу в комнату, едва ли не крадучись. Приближаюсь к двери в ванную.

Не показалось. Рвёт ее.

Полусырая греча, да и той пол-ложки. Нервотрёпка… Похоже у моей гостьи на нашем «приветливом» фоне гастрит разовьётся.

Чувствую, что стыд снова выпустил свои мерзкие щупальца.

Ну а что я должен делать?! Каждый раз ее теперь из ложечки кормить? На руках носить? В попу целовать? Нет уж...

Дверь из ванной медленно открывается, прерывая мои раздражённые мысли. Утирая лицо полотенцем, Аня неторопливо заходит в комнату, вынуждая меня пятиться.

Хотя, какого черта?

Останавливаюсь. Осторожно кладу свою руку на ее плечо.

— Ой, мамочки! Кто здесь?

Ладно. Осторожно не вышло.

— Тише, — успокаиваю я. — Есть идём. Сейчас же.

— Я не...

— Это не обсуждается, — беру за локоть и тяну к выходу из комнаты. — Тебя уже рвёт с голодухи. Собралась помереть? Только не в моем доме.

Войдя в кухню, сажаю притихшую девушку за стол, на котором уже стоят дымящиеся тарелочки. Овощное рагу с мясом. На вид значительно лучше, нежели сухая греча.

— Другое дело, — бормочу я, кинув укоризненный взгляд на распоясавшуюся кухарку.

Сажусь напротив Ани. Она шумно сглатывает. Ну как же. Не голодна она. Ещё и врать вздумала.

— Так и будешь сидеть принюхиваться? — строго спрашиваю.

Над столом всплывает неуверенная рука. Пальцы осторожно скользят по поверхности в поисках вилки.

— Надежда, ложку, — велю я, не отрывая взгляда от девушки. — И будь добра всегда выдавай ложку нашей гостье.

— Спасибо, — одними губами произносит Аня, принимая из рук Нади столовый прибор.

Нащупывает пальцами край тарелки. Ведёт краешком ложки, стараясь быть максимально осторожной. В итоге у неё ничего не выходит. И в рот отправляется пустая ложка, едва смоченная в соусе.

Черт. Почему-то это бесит меня сильнее, чем, если бы она быстро закидала себе еду в рот, лишь бы избавиться от моего общества.

— Я отстану от тебя, как только ты все съешь, — шиплю сквозь зубы. — А мне, между прочим уже пора на работу собираться. Так что поактивней, Анюта.

Пыхтит, явно собираясь с духом:

— Боюсь, если потороплюсь, то у вас аппетит пропадёт, — с явной обидой в голосе, все же выдаёт она. — Это не так-то просто, как...

Замолкает. Стягивает губы в жесткую линию, давая понять, что больше говорить она не собирается. И не надо. Ещё она со мной пререкаться будет.

Я и так все понял.

Не так просто, как зрячему. Любое привычное действие. Пусть то поесть. Помыться. И даже сходить в туалет. А я подгоняю...

Проводив взглядом Надежду, которая неторопливо выходила из кухни, прикрываю глаза.

Просто интересно стало.

Подцепляю рагу вилкой. Тяну в рот. Вот же... Хмурясь, открываю глаза. Вилка до рта добралась пустая.

Смотрю на Аню. А она вроде справляется потихоньку. Не каждый раз, но все же.

Вспомнилось, как ночью я кормил ее сам. Сосредотачиваю взгляд на розовых губках, за которыми снова скрылась пустая ложка. Аня с очевидным разочарованием вынимает ее изо рта. Облизывает губы, явно набираясь решимости для нового захода. Таранит тарелку невидящим взглядом, будто пытается ее загипнотизировать.