Невидимый незнакомец вскрикнул, а потом выдохнул:

— Ради Бога, пусть я лучше сгорю!

Эмма продолжала бить по бинтам, пока последний язычок пламени не погас, потом повернулась и зажгла керосиновую лампу своей свечой. При более ярком свете стало видно, что в постели лежит красивый мужчина лет тридцати, его руки и грудь покрыты обгорелыми повязками, ребра туго забинтованы полосками старой простыни.

Это был тот самый мужчина, с которым Эмма столкнулась у железнодорожных путей утром, и она почувствовала, как к горлу подкатил комок сладкого ужаса.

— Простите меня, — с трудом произнесла Эмма.

Мужчина не выглядел расположенным принимать ее извинения. Его зеленовато-карие глаза яростно горели, когда он подтянулся, чтобы сесть, и даже при свете лампы Эмма заметила, как он побледнел от боли.

— Я когда-то знал кое-кого, похожего на вас. Это был янки, охранник в лагере военнопленных.

Придерживая халатик, Эмма подтащила кресло, не обращая внимания на его безжалостное замечание.

— Боюсь, эти повязки придется заменить, — сказала она. — Так как доктор Ваверли обычно трезв только днем, я лучше сделаю это сама.

Он недоверчиво разглядывал ее.

Эмма вздохнула.

— Я извинилась, не так ли?

Он прищурился.

— Кто вы?

— Меня зовут Эмма Чалмерс, — ответила Эмма, кладя руки на колени. — Мы встречались сегодня утром. А кто вы?

Он провел рукой по потным, пыльным каштановым волосам.

— Стивен Фэрфакс.

— Как вы поживаете, мистер Фэрфакс?

— Черт, просто прекрасно. Я прихожу в это проклятое место, чтобы выпить и… это заканчивается тем, что я взлетаю на воздух к чертовой матери из-за какого-то пьяницы, отмечающего свой день рождения. Потом приходите вы и поджигаете меня…

— Ох, перестаньте ворчать, — нетерпеливо прервала его Эмма. — Вы не первый, кто пострадал когда-нибудь от взрыва. Сейчас я сниму повязки.

Фэрфакс сердито смотрел на нее и натянул почерневшие простыни до подбородка.

— Я лучше подожду, пока доктор не протрезвеет, если это вам все равно.

— Не все равно, — сказала Эмма твердым голосом, поднимаясь с кресла. — Я вернусь через пару минут.

С этими словами она взяла свечу и вышла из комнаты. Когда она вернулась, то несла несколько свежих простыней из бельевого шкафа, ножницы, марлю и настойку опиума, прописанную ей доктором при ежемесячных недомоганиях.

Не обращая внимания на непокорный взгляд Стивена, она поставила лекарство на прикроватный столик рядом с лампой и положила остальное у спинки кровати. Готовясь к запаху и виду запекшейся крови, которая могла оказаться под бинтами, девушка начала срезать повязки, — мистер Фэрфакс наблюдал за ней в настороженном молчании.

На груди у него было больше швов, чем на вышивке, которую Эмма делала в прошлом месяце, раны воспалились. Это было неудивительно, так как доктор не удосужился промыть их, прежде чем браться за иглу.

Сняв все бинты, кроме полотняных полос, опоясывающих его ребра, Эмма отступила от кровати.

— Вам придется вымыться губкой, прежде чем мы продолжим, мистер Фэрфакс. Это грозит инфекцией.

К ее удивлению, непокорный гость смотрел на нее по-другому — в его глазах появилось лукавство, а голос стал тише. Спокойнее.

— Сколько это будет стоить? Обтирание губкой, я имею в виду?

Эмма нахмурилась, не понимая.

— Стоить?

Фэрфакс улыбнулся ей, показывая великолепные зубы, которые Эмма запомнила с их утреннего столкновения. Он больше походил теперь на джентльмена, чем на бродягу.

— Вы понимаете.

У Эммы не было времени для споров.

— Простите, — сказала она, идя к двери, — боюсь, что не понимаю.

Она снова ушла из комнаты и вскоре вернулась с тазом горячей воды, мылом, мочалкой и полотенцем.

— Вы действительно причиняете много беспокойства, мистер Фэрфакс.

— Стивен, — поправил он.

Эмма в смущении посмотрела на него.

— Стивен.

— Можно мне называть вас Эмма?

— Нет, — ответила Эмма, чувствуя неловкость от его фамильярности. — Конечно, нет. Это было бы неприлично.

Он широко улыбнулся, словно она сказала что-то забавное.

— Неприлично? — повторил он и хмыкнул.

Эмма намылила мочалку и начала старательно мыть его. Конечно, она не собиралась касаться его нигде, кроме рук и груди.

— В кармане моей куртки есть деньги, — сказал он, когда Эмма смывала мыло.

— Хорошо, — без интереса откликнулась Эмма. — Вы захотите купить себе другую одежду. Я с радостью сделаю это для вас завтра по дороге домой из библиотеки.

Он посмотрел на нее — смеющиеся глаза на изнуренном лице.

— Давно вы работаете здесь?

Она выжала мочалку.

— Работаю здесь? Я здесь не работаю — я городской библиотекарь. Это мой дом.

На это Стивен хрипло рассмеялся:

— Вы библиотекарь? Это что-то новенькое.

Эмма разрезала простыню на бинты.

— Новое что?

— Послушайте, когда вы закончите с этими повязками, мне не помешало бы немного утешиться.

Она склонилась над ним, аккуратно перебинтовывая его левую руку.

— У нас внизу есть виски, но, может быть, вам оно не потребуется, потому что вы будете спать от опия. Хотите, я немного почитаю вам, или…

— Почитаете? Что это за место?

— Это дом, мистер Фэрфакс, — ответила Эмма, заканчивая одну руку и начиная бинтовать другую. К счастью, больших ожогов не было, хотя часть волос на груди опалило.

— Вы здесь живете, да?

— Конечно. Почему бы еще я бродила по дому в ночной сорочке и халате?

Он изобразил смущение.

— Почему же тогда вы подожгли невинного человека?

Эмма закончила последнюю повязку и осматривала повязку на ребрах. Она была местами опалена, но ей не хотелось ее трогать, так как она была тугой.

— Вы злопамятны, да, мистер Фэрфакс?

— Стивен.

— Хорошо, Стивен.

Она налила опиумной настойки в ложку и протянула ему.

— Вы не дурачите меня, а? — спросил он, послушно принимая лекарство и делая гримасу. — Что за дьявольщина происходит здесь, мисс Как-вас-там?

Эмма разозлилась. И это после того, что она сделала все возможное, чтобы загладить свою вину.

— Зачем мне шутить с вами? Он снова засмеялся.

— Вы действительно библиотекарь! — и засмеялся еще сильнее.

Эмма подумала, что он, наверное, немного сумасшедший. Возможно, он сбежал из сумасшедшего дома. Она отошла от него подальше.

Стивен Фэрфакс с видимым усилием прекратил смеяться.

— А как насчет той женщины, которая приходила раньше? Она кто, классная дама?

Наконец Эмма поняла, что подумал мистер Фэрфакс. Он, должно быть, видел Хлою в ее рабочей одежде. Она высокомерно выпрямилась в свои пять футов и шесть дюймов[2] и пристально посмотрела на него.

— Если бы вы не были ранены, — ровно произнесла она, — я бы дала вам пощечину.

Опиум начал действовать и мистер Фэрфакс широко зевнул.

— Вы уже поджигали меня, а потом пытались забить до смерти. Пощечина, возможно, будет просто облегчением.

Ярость Эммы отразилась в ее глазах.

— Не беспокойтесь, мистер Фэрфакс. В будущем вы будете в полной безопасности от меня.

— Это утешительно.

Эмма уже дошла до двери, но вспомнила и спросила:

— Вам нужен ночной горшок?

— Да, — коротко ответил Стивен.

Эмма прошла к кровати, достала фарфоровый ночной горшок с крышкой и не слишком нежно сунула ему в колени.

— Спокойной ночи, мистер Фэрфакс, — сказала она, задувая керосиновую лампу и выходя из комнаты.

Скрипя зубами от боли, Стивен поставил ночной горшок у кровати и откинулся на подушки.

«Эмма».

Он улыбнулся в темноте, понимая, каким дураком выставил себя. Из-за Хлои он решил, что оказался в публичном доме, и принял Эмму за свежий цветок в букете мадам. А она библиотекарь, и очень похоже, что ее еще не касалась рука мужчины.

Стивену это было приятно, хотя ему хотелось бы и нежного утешения, которое могла бы дать проститутка.

Он закрыл глаза и вспомнил, как она мыла его. Просто вспоминать — это возбудило его, и он раскинул ноги.

Дверь снова слегка приоткрылась.

— Мистер Фэрфакс?

Это был голос Эммы.

Он решил притвориться спящим, в надежде, что она подойдет к его постели, но потом раздумал. Он понял, что она была со свечой.

— Да?

— Я просто хотела узнать — вам больно?

— Да, — правдиво ответил он. Щелочка света из коридора расширилась.

— Опиум не помог?

Тронутый ее сочувствием, Стивен честно признался:

— Прошло мало времени, мисс Эмма.

Она вошла в комнату, на этот раз неся керосиновую лампу, и Стивен не мог не содрогнуться, когда подумал о том, что могла бы натворить эта лампа.

Но Эмма поставила ее на подставку рядом с другой и снова села в кресло. Он увидел, что в руке у нее книга.

— Простите меня, что я была так груба.

Стивен не мог не рассмеяться над серьезным выражением ее лица. Ее чопорность привлекала его, ему хотелось пробудить в ней необузданность, которую, по его мнению, она скрывала не только от людей, но и от себя.

— И меня простите за грубость, — ответил он с дружеской улыбкой.

— Я подумала, что, возможно, вам захочется, чтобы я вам почитала.

Он подавил улыбку.

— Вы добры ко мне, мисс Эмма. Что это у вас?

Ее простодушное лицо светилось при свете лампы, голос был теплым и хрипловатым. На один короткий миг Стивену захотелось, чтобы, главное, он не ошибся бы в ней.

— «Маленькие женщины», — с воодушевлением сказала она. — Это моя любимая книга, я перечитываю ее все время.

Стивен слышал про книгу, и, хотя у него никогда не возникало желание прочитать ее, он не смог этого сказать. Сейчас он заметил, что в Эмме была какая-то хрупкость, которую можно ранить или разрушить насмешкой.

— Почему вам так нравится эта книга? Она прикусила на минуту нижнюю губу.

— Наверное, потому что она о сестрах. Их было четыре — Мэг, Эми, Джо и Бет.

«Звучит очень волнующе», — подумал Стивен, но свой сарказм оставил при себе. Может, ему и наплевать на всех маленьких женщин, но ему очень хочется послушать голос Эммы.

Она открыла потрепанную книгу, слегка откашлялась и начала читать ему о четырех юных девушках.

— Я никогда не слышал, чтобы кто-то звал мать «мамми», — заметил Стивен, когда Эмма закончила первую главу и остановилась, чтобы высморкаться.

— Это довольно распространено на востоке, — оправдываясь, сказала она.

Вспомнив, что он звал свою собственную мать французским «маман», Стивен кивнул. Хотя он не признался бы в этом, но ему хотелось услышать следующую главу.

— У вас есть сестры? — спросила Эмма с расширенными и грустными глазами.

Стивену страстно захотелось утешить ее, но он не посмел. Тем более что раньше он практически назвал ее проституткой, хотя и по ошибке, и, несмотря на мытье, он считал, что от него пахнет, как от мула.

— Нет, — ответил он, — у меня есть брат.

Он не стал уточнять, потому что не хотел говорить о Маконе. Или о Нэте, Натаниеле, кузене, который приехал в Фэрхевен после гибели родителей и был таким маленьким, что Стивен едва знал его. Нэт родился уже после вступления Стивена в армию.

Эмма вздохнула, и на ее лице появилось тоскливое выражение. Она выглядела юной и беззащитной, в халатике, с толстой косой светло-рыжих волос, перекинутой через плечо на грудь. Стивен не понимал, как он мог принять ее, такую невинную, только что переступившую порог девичества, за кого-то другого.

Почему-то он понял, что она очень одинока, и это причиняло ему боль сильнее его ран.

— Я ценю, что вы вернулись подбодрить меня, мисс Эмма.

Она рассеянно улыбнулась, словно мыслями была где-то далеко, и поднялась с кресла.

— Я снова желаю вам спокойной ночи, — сказала она, а потом ушла и унесла с собой свет.


В своей комнате Эмма задула лампу, осторожно положила рядом книгу и забралась в кровать. Она собиралась подумать о Лили и Каролине, как делала всегда, когда читала «Маленьких женщин», но вместо этого ее мысли обратились к Стивену Фэрфаксу.

«Этот человек совсем не респектабелен», — сказала она себе, упрямо задирая подбородок и устраиваясь под простыней.

Мысли девушки вернулись к мытью, которое она устроила ему перед тем, как перебинтовать раны. Мускулы на его груди и руках были твердые и ровные, покрытые загаром.

Она натянула повыше простыню и подумала о Фултоне. Это было вполне пристойно, так как она проводила время в его обществе многие месяцы. Ей не стоило связываться с мытьем Стивена Фэрфакса.

Но она никогда не видела обнаженные руки Фултона и уж, конечно, его грудь, поэтому не могла сравнивать. Ее щеки вспыхнули в темноте, когда она мысленно раздевала своего нареченного.

Не надо было обладать развитым воображением, чтобы представить руки Фултона, белые и мягкие на ощупь, как у женщины.