У родителей ее тем временем дела пошли в гору, и они стали посылать ей довольно внушительную сумму денег, она даже смогла снять квартиру на последнем курсе института, ушла из общежития. Помогать Рите становилось легче, она посчитала, что приплачивать одной воспитательнице разумнее, чем всему приюту, она так и делала, в итоге пожилая нянечка Наташа, страдавшая диабетом и одиночеством в личной жизни, забирала Риту по вечерам к себе домой, а утром приводила, как в детский садик. И даже перешла с ней в детский дом, когда девочке исполнилось три года и ее перевели.
Потом жизнь Марины переменилась — замужество, беременность, переезд. Гоше предложили хорошее место, и они решили уехать из Москвы. Затем начались командировки, тайные визиты в детский дом, боль, стыд, о котором хотелось забыть как можно скорее.
Что там произошло потом, она не знала, но Наташа как-то оформила опекунство над Ритой и забрала ее с собой, когда переехала в другой город, и исчезла. Марина так и не смогла найти их, а потом рассудила, что так оно и к лучшему. Ее жизнь развивалась по налаженной колее, вносить хаос не имело смысла. Жалела она о своем грехе? Да, жалела. Но твердо решила идти только вперед, не оглядываясь. Рита неплохо устроилась, у нее была своего рода семья. Что могла еще сделать Марина Владимировна без риска разрушить собственную семью? Больше ничего. К тому же Рита вообще исчезла с горизонта на долгое время, а потом появилась, изредка напоминая о себе звонками. Жаль, конечно, что Наташа умерла так рано. В тот момент, когда она об этом узнала, Марина едва сдержалась, чтобы не закричать, не рассказать Рите всю правду, не позвать ее к себе. Но сдержалась. Они уже чужие. Они живут разными жизнями. Да и Рита, похоже, уже ни в ком не нуждалась. Ее голос звучал независимо, она нашла свою нишу в жизни, она не искала родственников. Она никогда не предлагала встретиться, никогда не выказывала желания рассказать о себе поподробнее. Она просто звонила и узнавала, как дела, пятиминутный разговор ни о чем, и все. Их обоих смущали эти разговоры, повисали тяжелые паузы молчания, потом они прощались, неловко, неуклюже, виновато. Рита вновь исчезала, а Марина Владимировна вновь возвращалась к своей распрекрасной налаженной жизни.
Вот только страх в виде образов малютки Риты, огорченного мужа, рассерженной матери, неожиданно узнавшей о внебрачном ребенке Марины, этот страх нет-нет да мучил Марину Владимировну. Невероятно, но образ матери до сих пор еще грозно довлел над ее сознанием, когда дело касалось ошибок. И совесть-то все-таки невозможно заткнуть насовсем.
И все же даже в самом страшном сне она не представляла себе, что однажды придется самой рассказать Ольге о Рите. Надо было, надо было это сделать раньше! Звонки Риты должны были стать сигналом к действию. Но она трусила.
Конечно, она могла бы придумать что-то на этот раз. Могла успешно продолжать врать, изворачиваться. Но, похоже, она сама так уже устала скрывать, носить в себе этот кошмар, что потребовался лишь небольшой стимул, повод, и она с облегчением выплеснула из себя тайну. Как доведенный до отчаяния преступник, подсознательно была готова сознаться.
Надеясь, что дочь, в которую она вложила столько сил, уж точно поймет ее, не осудит. Ведь она получила от Марины все, что полагается. Ольга выросла в нормальной полноценной семье и должна быть благодарна матери за это, считать себя более счастливой, более везучей, чем та же Рита. А вышло вон как…
Марина Владимировна курила сигарету за сигаретой. Собственная жизнь казалась шатающейся на краю пропасти. Еще один порыв урагана — и ее снесет вниз.
Глава 4
Они сидели с Димычем в одной комнате в полной тишине. Каждый стучал по клавишам своих компьютерных клавиатур. Димка спокойно отреагировал на то, что Ольга так и не сказала ему причину случившегося. Закрыла рот на замок — и все тут. Когда очень больно, говорить об этом не хочется. Позже приходит желание выплеснуть, выговориться, унять боль, но в самый острый момент хочется молчать. Это как нарыв — пока он зреет, к нему даже прикоснуться больно, и хотя понимаешь, что его все равно придется вскрыть, надо выждать, пока он созреет. Иначе вскроешь — а оттуда только свежая кровь вытечет. Капля за каплей. И очень больно. А гной — он появится потом, и тогда уже и наступит облегчение.
Димка знал об этом и не трогал Панову. Он жил с другом, они на пару снимали квартиру, места хватало, и Ольга при желании могла оставаться там сколько угодно. Да только сомневался он в том, что она останется надолго. С ее независимостью и постоянной зацикленностью на легкости их отношений она постарается как можно быстрее вернуть свою прежнюю позицию свободного плавания.
Ольга с напряжением вглядывалась в сообщения от руководства. Мозги ее буквально кипели. Каждый, кто встретил ее утром в офисе, спросил о том, как она себя чувствует. Опухшие, с синяками вокруг, глаза, кое-как зашпиленные заколками волосы, бледность, блуждающий взгляд — все говорило о том, что она еще больна. Нил даже посоветовал ей отлежаться еще денек, но она осталась на работе. Какой смысл лежать дома одной? Чтобы мысли, жужжащие до боли в голове, вновь и вновь сводили ее с ума? Она была рада выйти на работу — здесь можно было загрузить себя по самое «не хочу» и ни о чем не думать.
На экране компьютера выскочило сообщение-уведомитель о том, что через пять минут начнется собрание менеджеров. Ее совсем недавно включили в список участников. И хотя руководителем пиар-отдела ее назначили давно, в группу менеджеров включили буквально месяц назад. При этом Ханна не преминула сыронизировать по этому поводу. На первом же собрании, заметив ее присутствие, она с невинным видом спросила:
— А ты тоже менеджер? И чем же управляешь? Своим ассистентом?
Ольга от возмущения не нашлась что ответить. За нее вступился Нил:
— Это я ее включил в группу менеджеров. Отныне все рассылки для менеджеров нашей НПО отправляй и ей. Она у нас заведует важной частью — связью с общественностью. Она делает лицо нашей компании, не забывай об этом.
Ханна хмыкнула, но возражать не стала. Таким образом Ольга стала единственной из местного персонала, кого включили в эту заветную группу. Ольга, надо сказать, и сама мало понимала, почему выбрали именно ее. В офисе находились и другие российские сотрудники, руководящие проектами, но их никто и не думал допускать к «святая святых». Особенно переживал по этому поводу их медицинский координатор Дмитрий Борисович Мыськин. Он служил НПО верой и правдой четыре года, пришел туда работать из Министерства здравоохранения, имел за плечами ученую степень и многие годы опыта управленца в области здравоохранения, его ценили прежде всего за «вхожесть» во многие двери, но повышения при этом не давали. Ему было под пятьдесят, а в НПО ценилась напористая молодежь. Энергия и умение добиться результата стоили здесь гораздо больше дипломов и опыта работы в специализированной области. Как-то Ханна даже произнесла фразу, ставшую потом чуть не поговоркой среди работников.
— Нам ваши дипломы, дорогие, разве что для галочки, но никак не для оценки нужны. Вот у меня диплома никакого нет, зато опыт работы в НПО — десять лет. И это поважнее любого диплома будет.
С тех пор «диплом для галочки» стал притчей во языцех — вновь прибывших консультантов оценивали с точки зрения «а у него есть галочка или просто ценный работник?». У Ольги диплом о высшем образовании был, но значение его объективно, как и общий стаж работы, уступало тому, что было в послужном списке многих коллег. Нил, однако, имел на этот счет свои соображения.
На этот раз собрание началось вовремя, как ни странно, Нил постарался не опоздать, и у него это получилось. Уселся во главе стола, закинул ногу на ногу и подставил руку под голову. Высокий, крупный мужчина с темной курчавой бородой, иногда остригаемой практически под корень, и глубоко посаженными глазами, он напоминал провинциального фермера, случайно оказавшегося в офисной обстановке.
Они прослушали краткий отчет Юсуфа ван Дорфа, голландца арабского происхождения, высокого и неуклюжего. Он занимался программами «Здорового поколения» и был настолько серым и безликим, всегда нейтральным и одинаковым, что Ольга до сих пор не могла понять, что же творится у него за ширмой ровной доброжелательности. Юсуф рассказал, сколько препаратов они поставили в клиники, сколько лекций провели, сколько брошюр распространили. Даже докладывал он обо всем так нудно и скучно, что все откровенно зазевали. Так было всегда. И это при том, что работа, осуществляемая в рамках его программы, являлась, по крайней мере на бумаге, самой что ни на есть основной деятельностью их НПО. Однако это не мешало всем участникам собрания не скрывать своей скуки.
Юсуф закончил, к докладу приступила Ханна. Она готовилась к выступлению в штаб-квартире и продемонстрировала им несколько компьютерных слайдов с годовыми отчетами по расходам на разные статьи деятельности НПО, также состояние кадров организации. Ольга внимательно следила за ее слайдами — выходило, что около восьмидесяти процентов от общего бюджета тратилось на оплату иностранного персонала, а все остальное делилось между программными расходами и местными кадрами. К тому же у них в НПО наблюдалась довольно большая текучка кадров, что тоже смущало. Но, конечно же, Ольга была достаточно умна, чтобы держать свои наблюдения при себе.
Когда дошла очередь до нее, она немного нервничала, но все же без запинки продемонстрировала данные по работе ее отдела — выступления от имени их НПО на различных конференциях, раунды с привлечением СМИ, а также показала, сколько мероприятий правительственных структур они проспонсировали, заручившись теперь поддержкой правительства в будущем. Нил так усердно хвалил ее доклад, что Ханна держалась изо всех сил, чтобы не рассмеяться. Ольга вспыхнула, но не сорвалась. Нил оценил ее выдержку и довольно хмыкнул:
— Ольга, ты просто клад. Смотри, не вздумай сбегать от нас, у меня на тебя огромные планы. Имей в виду.
— Да я и не думаю, Нил.
— Ну я так, на всякий случай предупреждаю. Только за последний месяц о нас в газетах появились три положительные статьи. Как ты этого добилась?
— Там работают мои знакомые.
— Это же замечательно! Ну ладно, на сегодня все. Увидимся позже.
Ольга вернулась к себе в комнату. Уже не такая хмурая. Димка подкатил к ней на стуле.
— Что тебя так развеселило?
— Да что-то Калахан сегодня в ударе. Поет дифирамбы, даже не знаю, к добру ли.
— Да он тебя всегда хвалит.
— Но сегодня что-то себя превзошел. Ханна опять вся издергалась. И чего ей неймется? Я же не ее кусок хлеба отбираю. Мымра.
— Да плюнь ты на нее! У тебя тут, кстати, мобильник чуть не взорвался от звонков.
Ольга вновь нахмурилась. Двадцать пропущенных звонков, и все от мамы. Она поставила ее номер на «игнорирование». С кем с кем, а с ней разговаривать у нее не было никакого желания. Димыч вздохнул. Все очень серьезно. Он тоже заглянул на экран ее телефона. Если уж она с мамой не хочет общаться, дело швах.
— Что вы там на собрании секретничали?
— Да так, ерунда всякая. Ты же знаешь, наша НПО занимается всякой ерундой, польза от этого минимальная, зато шуму — хоть отбавляй.
— А если ты это знаешь, зачем так стараешься?
— Это моя работа, а я — профессионал. Какая мне разница, что мы в конечном итоге делаем? Ну пусть пара деревенских больниц получат десяток плакатов и коробку лекарств, кому от этого станет хуже? Маленькая, но польза.
— Ну да. Особенно сравнивая наш бюджет.
— А это, Димыч, не нашего ума дело. Нам платят, мы работаем. Деньги не из нашего кармана, так что…
— Мне Мыськин знаешь что сказал? Что теперь будут открывать еще один наш офис — в Дагестане.
— Еще бы! Ищи горячую точку — и ты найдешь там сотню НПО с благими намерениями. Почему всем хочется поставлять плакаты и контрацептивы туда, где неспокойная политическая обстановка? Там, где все спокойно и ни у кого нет политических интересов, нет никаких НПО, никто не ездит с ненужными лекциями, никто не рвется открывать подразделения. Тут много мозгов не надо, чтобы понять. Лучше закроем свои рты, а то и у стен есть уши.
Димка отъехал к своему столу. Он занимал совершенно непримечательную позицию в офисе, и его мало заботили политические дела. Ольгу они интересовали куда больше, и чем дальше, тем очевиднее она понимала, что происходит, но тщательно скрывала свой интерес, и не зря — это было билетом на выживание.
Телефон жег ладонь. Он возвращал ее к мыслям о матери. О доме. Она твердо решила, что не вернется туда. Ей даже не пришлось себя убеждать. Уговаривать. Решение пришло быстро и не вызывало сомнений. Это был не просто обман. Мама предала всех. Это было именно самым настоящим предательством — ее, отца, брошенной девочки. Теперь все они несут на себе крест ее ошибок и грехов. Ольга была уверена — они еще поплатятся за это. Когда-то вычитанные, услышанные мысли о карме всплыли на поверхность и словно шептали ей изнутри страшные пророчества, ужасающие прогнозы. В ее, Ольгиной, судьбе обязательно будет много плохого, хотя бы за то, что она стала частью этой чудовищной ошибки. Вся их семья, вся их жизнь казались ей теперь ошибкой. Если бы мать не бросила ребенка, она не вышла бы замуж за ее отца. И Ольги никогда бы не было. Ей достался чужой билет в жизнь. У кого-то билет отобрали, жестоко выбросив из очереди за счастьем, и отдали Ольге. На, деточка, держи свое право на радость и наслаждайся. Пока не знаешь, что случилось до. Как с этим жить? Неужели мать могла подумать, что Ольга поймет и простит? Уж лучше бы продолжала врать — и то легче. А теперь — неси груз чужих ошибок и сгибайся, пока хребет не сломается.
"Гавань разбитых ракушек" отзывы
Отзывы читателей о книге "Гавань разбитых ракушек". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Гавань разбитых ракушек" друзьям в соцсетях.