Сюзан Ховач

Грехи отцов

Том 1

Часть первая

СЭМ

1949

Глава первая

Вскоре после моего возвращения из Германии той беспокойной весной 1949 года босс спросил меня, не хотел бы я жениться на его дочери. Я сразу сообразил, что это уникальный шанс. Хотя я был немолод и искушен, никогда не доводилось мне получать подобное предложение от отца будущей невесты, который даже не счел нужным поставить ее в известность и тем более заручиться согласием.

— Ну как? — ободряюще произнес Корнелиус, прежде чем мое молчание привело к неловкости. — Что ты скажешь?

Я точно знал, что хотел сказать. У немцев есть выражение. «Ohne mich», я слышал его много раз во время недавней поездки. «Без меня». Эти скупые слова красноречиво отражали мое разочарование послевоенной Европой.

— «Ohne mich», — ответил я машинально, забыв о правилах приличия, но, к счастью, Корнелиус не знал немецкого. Его непонимающий взгляд позволил мне выиграть несколько лишних секунд, которыми я воспользовался, чтобы собраться. Как только он холодно произнес «Прошу прощения?», я ответил без колебаний: «Это означает «на редкость удачная мысль!» и сопроводил эти слова самой теплой улыбкой. Двадцать три года, которые я провел на Уолл-стрит, работая в отделе инвестиций крупного банка, даже чрезмерно развили мой инстинкт самосохранения.

Мы сидели в его кабинете, и сквозь застекленную дверь комната освещалась послеполуденным солнцем. Огромное здание банка, пережиток прошлого века, построенное в стиле Ренессанс, стояло на углу Уолл-стрит и Уиллоу-стрит, под номером один, но, казалось, кабинет старшего партнера находится в сотне миль от шумных кварталов Манхеттена. Во внутреннем дворике пышно цвела магнолия, навевая воспоминания о невозвратно ушедших летних днях в имении штата Мэн, где мой отец служил садовником, и о прекрасных летних днях в довоенной Германии. Внезапно мне стала невыносима красота цветущей магнолии. Я отвел взгляд, и, оглядевшись, с мрачной отчетливостью увидел громоздкую мебель, резкие, без полутонов краски, картины над камином и беспокойного маленького человечка за столом старшего партнера.

— Ты сделаешь это, Сэм? — Казалось, он вот-вот потеряет сознание от напряжения. — Ты это устроишь?

Я подумал о том, сколько раз слышал от него подобные вопросы, а когда я снова посмотрел в окно за его спиной, то увидел не магнолии, а черноту высокой стены со следами городской грязи и дверь, давно заложенную кирпичом, которая когда-то вела на Уиллоу-стрит.

— Ну погоди же минуту! — со смехом возразил я. — Не торопи меня, это важное событие! Не каждый день закоренелый, сорокалетний холостяк получает столь неожиданное предложение от своего босса!

— Сэм, я знаю, я точно знаю, что это единственное решение возникшей проблемы…

— Не думай, что я не сочувствую тебе. Вероятно, нелегко быть отцом восемнадцатилетней дочери, которая попыталась сбежать с плейбоем. Однако, несмотря на то что я один из самых старых твоих друзей и, без сомнения, самый преданный твой партнер, полагаю, тебе следует обратить внимание на то, что, возможно, я не самый лучший кандидат на роль твоего зятя. Конечно, я ценю то огромное доверие, которое ты мне оказываешь…

— О, ради Бога! — раздраженно сказал Корнелиус. — Будем честными на этот счет! Что должен делать человек, имеющий красавицу дочь, наследницу состояния? Если у него есть хоть крупица здравого смысла, он выдаст ее замуж за того, кому доверяет, пока какой-нибудь проклятый жиголо не разбил девчонке жизнь!

— Да, но…

— Сложность в том, что я доверяю очень немногим. Честно говоря, на сто процентов я доверяю лишь троим друзьям, с которыми познакомился еще до того, как Пол оставил мне свои деньги. И поскольку Джейк женат, а Кевин гомосексуалист, остаешься только ты. Черт тебя побери, Сэм, не могу понять, почему ты тянешь с ответом! Ты уже сто лет твердишь, что хотел бы жениться, и ты прекрасно знаешь, что я сделаю этот брак достойным тебя во всех отношениях. Ради Бога, что тебя смущает?

На это я бы мог дать не один ответ, но, если бы попытался быть честным, это лишь затянуло бы разговор, а мне хотелось прекратить его как можно быстрее. Корнелиусу необходимо время, чтобы успокоиться, побег Вики с этим «Ромео» вверг его в паническое состояние. Но если я дам ему возможность обрести душевное равновесие, он вскоре поймет, что лучше оставить свои несбыточные матримониальные планы. Прочистив горло, я приготовился погрешить против истины и с помощью лжи выкарабкаться из щекотливой ситуации.

— Никаких затруднений, — мягко произнес я. — Я не из тех, кто упускает свой шанс, но дай мне пару дней, чтобы привыкнуть к этой мысли, хорошо? Я человек, а не робот, чтобы мгновенно давать ответ после нажатия кнопки!

— Ну что ты, Сэм! Я никогда не считал тебя роботом, ты это знаешь, и, надеюсь, ты никогда не считал меня безумным ученым, который нажимает на все неисправные кнопки! — Он улыбнулся своей самой привлекательной мальчишеской улыбкой, которая придавала ему такой невинный вид, и, легко поднявшись, протянул мне руку. Его глаза излучали расположение. — Спасибо большое, Сэм, — сказал он, — уверен, ты меня не подведешь.

Не успели мы пожать друг другу руки, как зазвонил белый телефон на его столе, подключенный к его частной линии.

— Это, должно быть, Алисия, — сказал Корнелиус, изменившимся голосом. — Она обещала позвонить, если Вики притронется к пище, которую оставляют у нее под дверью. Извини, Сэм…

Я удалился.

Нелегко работать под началом ровесника. Еще труднее, когда босс является твоим другом, особенно если эта дружба продолжается двадцать четыре года. Мне, как и Корнелиусу исполнился сорок один год, а впервые мы встретились в 1925 году, будучи семнадцатилетними подростками. Несмотря на то, что общий бизнес укрепил нашу дружбу, как ни парадоксально, банк и объединял, и разделял нас. Долгое время мы были на равных, но когда Корнелиус стал боссом, положение изменилось. Я уважал Корнелиуса, и мы хорошо ладили, но иногда я не мог не чувствовать своего подчиненного положения. Но в тот день, когда он попытался заставить меня жениться на его дочери, это было совершенно невыносимо. Нас познакомил Пол Ван Зейл, двоюродный дед Корнелиуса. Безгранично богатый, безгранично влиятельный, имеющий образцовую жену, владелец инвестиционного банка на Уолл-стрит и большого особняка на Пятой авеню в Нью-Йорке, а также летней резиденции в Бар-Харборе, штат Мэн, Пол принял большое участие в моей судьбе. Я был сыном немецких эмигрантов. Мои родители, садовник и экономка, ухаживали за летним домом Пола в долгие интервалы между его визитами, и, будучи сыном слуг, едва ли я мог ожидать от него внимания к своей персоне, когда он приезжал в Бар-Харбор на отдых. Однако, когда мне было семнадцать, он пригласил меня и еще двоих юношей погостить в его доме, чтобы составить компанию внучатому племяннику, который приехал из Огайо на летние каникулы. Корнелиус был единственным его родственником мужского пола. Не имея собственных сыновей, Пол решил, что пришло время проверить, готов ли внучатый племянник выдержать бремя состояния Ван Зейлов.

Сначала я не знал, о чем говорить с Корнелиусом, а также с двумя другими мальчиками. Надо сказать, Пол собрал довольно странную компанию, и, хотя всем было по семнадцать лет, казалось, у нас нет ничего общего. Кевин Дейли, сын богатого политика, учился в престижной школе на Восточном побережье, между нею и моей средней школой в Бар-Харборе лежала целая пропасть. Джейк Рейшман, выходец из нью-йоркской еврейской аристократии, жил во дворце на Пятой авеню, чего я, выросший в домике привратника в имении Ван Зейла, не мог себе даже представить. Кевин производил впечатление неисправимого, уверенного в себе экстраверта; Джейк казался невероятно жизнерадостным и утонченным. В их присутствии я сознавал свою социальную неполноценность, и если бы не тот факт, что Корнелиус даже больше меня тяготился их обществом, я мог бы упустить блестящую возможность выдвижения, предоставленную Полом, и удалился бы в отчаянии в свою сторону.

Однако Полу удалось подружить нас. В конце того лета нас объединило уважение к этому незаурядному человеку и единодушное стремление достигнуть таких же успехов в жизни, каких добился он. А когда в 1926 году он снова пригласил нас на каникулы в имение в качестве своих протеже, мы с нетерпением ждали предстоящей встречи.

Но наше общение длилось недолго. Вскоре после этого Пола убили. В те дни люди его положения зачастую становились жертвами большевистских фанатиков. Несмотря на то, что Пола повсюду сопровождал телохранитель, человек, который устроил заговор с целью убить его, оказался чрезвычайно предусмотрительным. Всех потрясла эта смерть, а затем последовало еще одно потрясение, его завещанием: своим наследником Пол объявил Корнелиуса. Этим он дал понять, что считает своего внучатого племянника достаточно сильным, чтобы принять такую ответственность, и со временем все поняли, что подобное доверие имело все основания.

У Корнелиуса было слабое здоровье и хрупкий вид. В восемнадцатилетнем возрасте он все еще выглядел как школьник, всегда почтительно разговаривал со старшими, а его улыбка вызывала у женщин непреодолимое желание заботиться о нем. Трудно было найти человека, который выглядел бы более безобидным, но никто, как однажды сухо заметил Пол, не мог более искусно использовать известный прием вампира, добирающегося сразу до яремной вены.

Корнелиусу понадобилось несколько лет, чтобы стать старшим партнером банка, и к тридцати годам его жизнь стала точной копией жизни Пола. У Корнелиуса был собственный банк на Уолл-стрит, образцовая жена, особняк на Пятой авеню и имение в Бар-Харборе; он унаследовал и преумножил богатство Пола, его успехи и его славу.

Мои успехи тоже оказались неплохими. После смерти Пола в 1926 году я переехал в Нью-Йорк, поскольку Корнелиус, будучи убежденным реалистом, понял, что ему скоро понадобится верный союзник, в то время как я, оставаясь неисправимым авантюристом, был полон решимости не упустить шанс добиться богатства и успеха. Конечно, никто из партнеров Ван Зейла не принимал нас всерьез. Они принимали нас за пару школьников, играющих в банкиров, и посмеивались, заранее списывая нас со счетов, поскольку полагали, что наши мечты обречены на неизбежную неудачу.

Я часто вспоминаю о тех, кто смеялся над нами в 1926 году.

Они все уже умерли.

Когда мы начинали работать, наиболее могущественным человеком в банке оставался любимый партнер Пола Стивен Салливен, который был лет на двадцать старше нас с Корнелиусом. Огромный, резкий, яркий — Стивен поначалу пугал нас, но вскоре мы оба поняли, что именно этого человека нам предстоит вытеснить из банка, чтобы Корнелиус смог занять столь желанное кресло старшего партнера.

— Конечно, будет трудно от него избавиться, — сказал Корнелиус, призвав весь свой талант для составления долгосрочного плана, — но не вижу причины, чтобы не наметить в перспективе его устранение. Было бы желание, а средства найдутся.

Мы это уладили. Мы отделались от него. Вскоре после этого он умер. Косвенно на нас лежала ответственность за его смерть, хотя Корнелиус с этим никогда бы не согласился. Он говорил, что вряд ли наша вина есть в том, что Стив врезался в дерево на своем автомобиле, выпив предварительно бутылку виски. Корнелиус никогда не признавал своей вины. Он любил повторять: «Я был вынужден сделать то, что сделал», — и тут же переводил разговор на другую тему. Казалось, он обладал редкостным талантом отгораживаться от прошлого, если не хотел о чем-то вспоминать. Я часто завидовал этому таланту, поскольку так хотелось забыть не только о своей вине перед Стивом Салливеном, но и о том, что я американский немец, который не принимал участия в войне.

Я недавно вернулся из Германии после своего первого послевоенного отпуска. С тех пор как приехал в Нью-Йорк, я только об этом и думал и знал, что воспоминания будут преследовать меня с невыносимой ясностью: города в руинах, зловещая тишина разрушенных деревень, смеющиеся солдаты союзников на улицах — и, наконец, идущий рядом со мной солдат американской армии, насвистывающий «Лили Марлен»…

В тот апрельский вечер 1949 года, покинув офис босса, я понял, что по сравнению с увиденным в Германии идиотское предложение Корнелиуса жениться на его дочери можно посчитать шуткой. Однако юмористическое настроение быстро развеялось. Мое положение слишком опасно, и когда я поднимался по задней лестнице, то понял, что прерывисто дышу не только от чрезмерных усилий, но и от крайнего напряжения.

Я вошел в свой кабинет. На письменном столе лежали стопки писем, ожидавших моей подписи, шесть розовых листков с телефонными сообщениями и длинная служебная записка от моего личного помощника, но я все проигнорировал и сделал себе двойной мартини с «Бифитером» и льдом и направился к телефону…