Будь Шажкову двадцать лет, ему вполне хватило бы той ночи, чтобы наплевать на международную конференцию и на всё остальное вокруг. Но Валентину было тридцать семь, и он имел в запасе несколько практических приёмов, позволяющих сохранять голову в сложных ситуациях.

На этот раз, однако, приём не сработал. Прямо на кафедре, ещё до окончания рабочего дня, Валентин с Леной, оказавшись вдвоём, случайным прикосновением разбудили уже, казалось, прирученную страсть. Мощная сила снова бросила их друг к другу и удерживала, не давая разъединиться. Прижавшись друг к другу, они боком проскользнули в смежную комнату, служившую столовой, захлопнули дверь и, прислонившись к ней, стали заниматься любовью с отчаянностью приговоренных к смерти или вечной разлуке. У Шажкова уши заложило ватой, он ощутил своё тело как мощный, но быстро выходящий из под контроля механизм, а потом его словно опустили в мёд. Ноги дрогнули, и Вал я стал садиться назад, увлекая за собой Лену, в результате чего оба оказались на полу, на секунду разъединившись, но тут же снова найдя друг друга. Шажков потерял чувство времени и утратил всякую осмотрительность. Опасность почувствовала Лена. Она одним естественным движением освободилась, ещё на мгновенье задержавшись в объятиях, поцеловала Валю и тут же скользнула вверх, оправляя блузку и натягивая чёрные джинсы.

После близости Валентин некоторое время не мог говорить. Он хотел только смотреть Лене в глаза, которые стали огромными и, казалось, приблизились к нему, живя при этом собственной жизнью.

Она через силу потушила свой взгляд, и тут же в помещение кафедры вошла Настя Колоненко, словно ожидала финала за дверью. Шажкова бросило в пот, и он отвернулся к окну.

Неопытная ассистентка Настя, однако, ничего не заметила, хоть и была по уши влюблена в Валю. Влюблённые, как известно, ревнуя ко всем, о настоящей измене узнают последними. Шажков, впрочем, счёл бы слово «измена» здесь неуместным, так как, зная о слабости Насти Колоненко к нему, старался быть аккуратным, не оставлял надежд и не давал поводов. Вот если бы вместо Насти вошла Маркова, тогда и пришёл бы конец столь нетщательно скрываемой тайне. Смеху-то было бы!

На первой части банкета Шажков пробыл минут десять, и те без удовольствия, вспоминая неприятный разговор с директором. Ему нужно было ещё загнать машину на ночь в университетский двор, чтобы не воздерживаться от спиртного в ресторане. Всё это время профессор Климов ждал Валентина в своём сером «фольксвагене», периодически поторапливая его телефонными звонками. Иностранцы и москвичи уже отбыли на университетском микроавтобусе в недавно открывшийся ресторан «Литейная сторона», ставший модным местом для состоявшихся представителей питерской богемы, чиновничества и высшей школы.

Климов и Шажков ещё из холла сквозь стеклянную дверь увидели в полутёмном зале ресторана своих коллег, сидевших за длинным столом и молча тянувших пиво.

— Переводчика-то у них нет, — сообразил Валентин.

Климов как будто услышал его и усмехнулся: «Тебя ждут». Он сам понимал по-английски, но, как собака, говорить не мог.

— Вижу.

— Ты начни, а там посмотрим. Опыт подсказывает мне, что через полчаса, от силы через сорок минут, твои услуги им больше не понадобятся… Подтяни галстук или сними его вообще.

— Лучше подтяну, — ответил Шажков.

— Ну, как я? — оправляя белый пиджак, спросил Климов.

— Джеймс Бонд.

— А то! — и Климов, картинно распахнув руки в радушном приветствии, двинулся в зал.

На почетных местах за столом сидели два депутата Государственной думы из разных фракций: плотные с короткими стрижками и в расстёгнутых пиджаках. Напротив — профессор Джон Рединг из Великобритании с супругой и профессор из Германии Вольфганг Китгель. Рединг был одет в богемного вида пуловер, выглядел очень моложаво, и его хотелось называть «Джон». Супруга на его фоне не выделялась. Напротив, Китгель сидел в застёгнутом чёрном костюме, и к нему хотелось обращаться «мистер». За Китгелем сидел финн и два представителя Чехии. Чехи были уже в возрасте и откровенно ностальгировали по прошедшим временам, когда они были юными и ездили по молодёжным путёвкам в город Ленинград. Университет представляли декан философского факультета профессор Конторович — сдержанный и незаметный человек с аккуратной седой бородкой — да Климов с Шажковым.

— Хэлло, гутентаг, ни хао, — приветствовал Климов иностранных гостей и, обойдя стол, с каждым в отдельности расцеловался. Его юмора, к счастью, никто не понял.

После окончания суеты по поводу заказа блюд профессор Климов поднялся с рюмкой финской водки и, нависая над столом полами белого пиджака, открыл вечер:

— Валь, переводи. Дорогие коллеги, друзья! Кого-то мы знаем давно, — он посмотрел на Рединга, — с кем-то встретились впервые, но наша конференция… (далее Шажков переводил, почти не вдаваясь в смысл сказанного, успевая подумать даже о Лене Окладниковой).

— …за этим столом присутствуют и люди, представляющие политическую элиту страны, — Климов кивнул в сторону депутатов Госдумы, — объекты, так сказать, нашего изучения…

— Подопытные свинки, — брякнул один из них («Никак чувство юмора есть?» — подумал Валентин, но переводить постеснялся. Да и не знал он, как сказать по-английски «подопытная свинка»).

— …которые прилагают титанические усилия, чтобы Россия стала сильным демократическим государством… («Исправил бестактность по отношению к москвичам», — одобрил Шажков).

— …открывая этот вечер, я предлагаю выпить за успех прошедшей конференции… и забыть о ней (последние слова вполголоса для Шажкова, а далее снова громко)… и за её уважаемых гостей, чиз! — Климов чокнулся со всеми, осушил рюмку и сел.

Застучали ножи-вилки, и вечер начался. После четвёртого или пятого тоста все, наконец, расслабились. Депутаты рассказывали московские анекдоты, большей частью неприличные, которые Шажков, видимо, переводил не совсем удачно, так как на другой стороне стола лишь вежливо улыбались. Декан Конторович установил контакт с одним из чехов, который немного говорил по-русски. Супруга Джона Рединга, выпивавшая наравне с мужем, повеселела и явно не прочь была поучаствовать в общей беседе.

Климов, Рединг, Киттель и примкнувший к ним Шажков завели традиционный спор о том, в какой стране девушки красивее. Рединг к удовольствию хозяев однозначно утверждал, что самые красивые девушки живут в России.

— Если в Манчестере или в Глазго встретишь симпатичную девчонку, то она, скорее всего, будет из Восточной Европы или из Израиля, а самая симпатичная будет точно из России. — говорил он. — Русские девушки — это девушки, а наши — «унисекс».

— Гленн с вами может не согласиться, — парировал Шажков, включая в дискуссию даму.

— Я соглашаюсь, — неожиданно сказала супруга Рединга, — у вас девушки красивее, чем в Шотландии, но у шотландок есть собственный шарм.

— Так вы из Шотландии?

— Она не просто из Шотландии, — вмешался Джон Рединг, — она чистокровная шотландка. Она заставила меня носить килт.

— У вас есть килт?

— А как же. Я надеваю его по праздникам. У шотландцев, как известно, много праздников, так что меня часто можно видеть обёрнутым в этот клетчатый кусок ткани.

— Не слушайте его, — возбуждённо произнесла Гленн.

— Англичане снобы и националисты, они не любят шотландцев. Они вообще никого не любят, кроме себя.

Депутаты, услышав это, оживились и придвинулись поближе к Шажкову.

Джон Рединг густо засмеялся: «Моя супруга до сих пор жалеет, что шотландцам в средние века не удалось взять Лондон. Да, Гленн?»

— А вот и нет. Зачем мне твой Лондон? Из всех чёртовых англичан меня интересуешь только ты.

— Вот так, слышали? — победно провозгласил Рединг.

— Тут не только кильт наденешь! Кстати, о русских красавицах. Мне переводила девушка по имени… Хелен. Вот воплощение русской красоты. Зима… Москва…

— Очень умная девушка, — вступил в разговор Киттель, — только очень худая.

— Но ты не женился бы на такой девушке, — выразила мнение Гленн, обращаясь к мужу.

— Почему нет? — взбодрился Рединг. — Будь я помоложе… Молчу-молчу.

— Мне кажется, что она немного похожа на финскую девушку, — вступил в разговор доселе молчавший Йоханнес Лайне.

— Может быть, — сказал Шажков, — она с севера, так что, возможно, в ней течёт и финская кровь.

— Понятно, финские девушки самые красивые, — подытожил профессор Климов, вызвав всеобщий смех, — предлагаю налить…

Ансамбль тактично и негромко заиграл джаз, и Климов пригласил Гленн на танец. Валентин теперь мог передохнуть. Депутат, сидевший рядом (его звали Михаилом), предложил выпить «просто так», и Шажков протянул ему свою рюмку.

— Смотри, как болезненно англичане реагируют на межнациональные проблемы, — обратился он к Валентину, — спроси-ка немца, а как у них с этим делом? Болит?

— Стоит ли?

— Переведи. Мистер Киттель, как в Германии с национальным вопросом?

Валентин перевёл, но Киттель то ли не понял, то ли сделал вид. Тогда Михаил сам стал спрашивать его: «Как насчёт дойчленд нэшенал квесчен? Андерстэнд?»

Шажков почувствовал досаду: перебрали-таки малость «слуги народа». Он отвернулся и глянул на Климова с Гленн. Из трёх танцевавших пар они были самой стильной и изящной, даром что Климову уже под семьдесят. Валентин только сейчас разглядел, что Гленн тоже немолода, но в движениях легка и слегка угловата. Шажкова кольнула зависть: ему ещё ни разу не довелось пригласить Лену на танец.

«Надо перестраиваться, — подумал он, — и создавать социальную надстройку над любовно-сексуальной базой». У Валентина сейчас была очень лёгкая голова, и он легко представил их общий с Леной дом и, кто это там маленький бегает? Мальчик или девочка?..

Из мечтательного состояния Шажкова вывел Михаил словами: «Вот видишь, я и без него знал, что у них масса проблем на национальной почве. Турки хотя бы, да и не только, не буду развивать тему Он всё признал! Переведи ему, что у них турки, а у нас — чурки. Сможешь?»

— Вряд ли, — Шажков поглядел на часы. — Двенадцатый час. Вам пора на вокзал.

— Да? — удивился депутат. — В самом деле? Наливай.

Через полчаса автобус увёз депутатов к «Красной стреле», и за столом у всех как будто разгладились морщины на лицах. Ещё пару раз выпили с короткими тостами и перешли к кофе с мороженым. Профессор Климов достал из кармана модный коммуникатор и тщетно пытался набрать номер.

— Валя, помоги. А вот, набрал. Сейчас сына вызову, а то машину вести я, кажется, не смогу. Игорёк?..

Вечеринка заканчивалась. Выпили много, но меньше, чем ожидал Шажков. Во всяком случае, он не чувствовал себя пьяным. Так — слегка навеселе. Но на душе у Валентина не было спокойствия: депутаты вывели его из себя даже больше, чем директор ООО «Питание». И самое главное, что и в том и в этом случае вся эта гадость вертелась именно вокруг него.

— Притягиваю я их, что ли? Может, ещё раз попробовать исповедаться?

Кто-то взял его под руку. Это оказалась Гленн.

— Устали? — спросила она.

— Да нет.

— У вас фантастический город.

— Спасибо, Гленн.

— Валя, посади их в автобус и давай ко мне, — раздался голос Климова. — Good bye, ladies and gentlemen. Ждём вас на следующей конференции.

У машины Климова стоял молодой человек в короткой курточке.

— Валентин, — Шажков протянул руку.

— Игорь, — парень ответил крепким рукопожатием.

— Давай, Игорёк, домой через Васильевский, — скомандовал Климов, и автомобиль энергично тронулся с места. Поплутав по переулкам, он выехал на Литейный и дальше на набережную, уходившую вперёд ровной цепью огней и перечёркнутую три раза стрелками подсвеченных мостов. По левую сторону одно за другим мелькали причудливо освещённые здания, стоявшие почти вплотную к неширокой проезжей части, а справа за гранитной стенкой чернела Нева, в которой по мере отдаления от берега всё более густо отражались огни окружающего города. Валентин прижался лбом к холодному стеклу задней двери, и ему хотелось, чтобы эта поездка длилась вечно. Пролетавшие мимо огни постепенно сплелись в длинную яркую «косичку», на мгновение возникло очень ясное ощущение черноты и холода высокой невской воды, а секундную невесомость двух горбатых мостиков Валентин ощутил уже в полусне.

2

Отоспавшись и отдохнув денёк после конференции, Шажков мог, наконец, подумать и о других насущных и интересных делах. К насущным делам он относил завершение кандидатской диссертации для клиента и вывод его на защиту (Валентин занимался первым, за второе отвечал профессор Климов). К интересным — подготовку к клубному концерту, который должен был состояться через две недели. Начал, как водится, с интересного, обзвонив друзей-участников ансамбля и назначив дату репетиции. Он сам дома уже несколько раз прошёлся по репертуару с любимым «Фендером», дорого купленным с рук и по преданию принадлежавшим покойному уже питерскому музыканту и коллекционеру Феликсу Курбатову. Гитара обладала очень индивидуальным звуком, который можно было охарактеризовать как «густой и влажный» и который невозможно было убить никакими «примочками».