Слезы катились по ее лицу, капали в воду. Они не были черными, но и вода не стала чище, только на душе полегчало.

Сейнфреда села на траву и прислонилась к дереву. Она молчала. Сейчас в ней больше не было презрения или возмущения, и Альруна уже подумала, что, может быть, Сейнфреда поймет ее, простит. Но тут женщина вдруг спросила:

— Ты видишь тут детей?

Альруна вытащила руки из воды, они горели огнем.

— О чем ты?

— Ты видишь тут детей? — резким тоном повторила Сейнфреда. Альруна не ожидала такого тона от столь мягкосердечной женщины. — Я замужем за Замо много лет, но мне не удается забеременеть. Как думаешь, как часто я цеплялась за надежду — надежду, которой суждено было развеяться? Как часто я плакала, когда расцветала кровью? Как часто проклинала свое тело, молила Господа, чтобы тот смилостивился надо мной? Как часто думала, что умру от боли, и не потому, что потеряла то, что имела, а потому, что мне этого никогда не обрести? С бедами прошлого можно справиться, но что делать, когда у тебя нет будущего? Тут не хватит слез, чтобы оплакать утрату.

Женщина помолчала, а когда заговорила вновь, в ее голосе больше не было злости, только эхо былых горестей.

— Мои надежды разбивались сотни раз, твоя — лишь один. И поэтому ты чуть не убила ребенка?

Теперь уже покраснели не только руки Альруны, но и ее лицо. Да, ей было стыдно за содеянное перед родителями, перед Ричардом, даже перед Гуннорой, но никогда еще она не чувствовала себя столь мерзко.

— Когда мы хотим завести ребенка, — прошептала Сейнфреда, — мы на самом деле жаждем лучшего будущего. Это желание не порождается самолюбием, ведь лучшее будущее не принадлежит нам, но нашим детям. Нам же остается лишь надежда. Надежда, но не право на ребенка.

Сейнфреда встала и медленно направилась прочь. Она покачнулась.

— Сейнфреда! — Альруна вытащила сорочку из воды и метнулась за женщиной. — Сейнфреда!

Та остановилась, и ее голос вдруг прозвучал хрипло, как у Гунноры.

— Ты кружишь над своей бедой, но когда-нибудь она затянет тебя в мрачные глубины, словно водоворот в бурной реке. Ты должна перейти эту реку, понимаешь? Найти брод, и пусть ты вымокнешь, но твоя голова не уйдет под воду, ты сможешь дышать, и у тебя хватит сил добраться до другого берега. И, может быть, на том берегу не станет лучше, зато твоя одежда быстро высохнет на солнце.

Альруне почудилось, будто лучи солнца уже гладят ее кожу, проникая сквозь густую листву.

— Мне очень жаль, — смущенно сказала она.

— Чего тебе жаль? — Сейнфреда была неумолима. — Что маленький Ричард еще жив? Что Ричард любит Гуннору? Что тебе приходится жить у меня?

— Нет, — пробормотала Альруна. — Мне жаль, что ты бесплодна.

Лицо Сейнфреды смягчилось, слезы потекли по щекам — не первые и не последние слезы в ее жизни.

И если бы эти слезы упали в воду, поняла Альруна, она бы прояснилась. Но слезы капали не в ручей, а на руки Альруны. Та обняла Сейнфреду, прижала к себе, погладила по дрожащим плечам.

— Это несправедливо, — пробормотала Сейнфреда. — Просто несправедливо. Я никогда не думала о себе, только о моих сестрах. Я вышла за Замо только ради них, терпела Гильду, поскольку от наших с ней отношений зависела судьба моих малышек. А теперь мне приходится жить вдали от них, и у меня нет ребенка, который примирил бы меня с этой утратой.

Альруне вспомнилась ее давнишняя клятва: она готова была отказаться от Ричарда, от его любви, от детей, только бы он остался жив. Подобную жертву принесла и Сейнфреда, и обе жертвы были напрасны, ведь никто не признал их величия, не было никого, кто принял бы их. Только сами эти женщины могли найти в себе силы отринуть горечь бессмысленных клятв.

Сейнфреда перестала плакать.

— Чем я могу помочь тебе? — спросила Альруна.

— Постирай сорочку.

Женщина отвернулась, она больше не дрожала. Чувство близости развеялось, и пролетел тот миг, когда Альруна подумала: «Когда-нибудь я больше не буду чувствовать себя чужой в собственном теле, когда-нибудь я смогу жить, не думая о том, что все напрасно».

Альруна забиралась в лес все дальше, она больше не боялась заблудиться, не опасалась волков и медведей. Тут царил полумрак, но Альруна все прекрасно видела, словно все ее чувства обострились. Она научилась различать звуки леса — шорохи, шелест, треск веток. Ветер играл в листве, птицы кружили над ее головой, звери крались в зарослях, но Альруна больше не вздрагивала от бесчисленных голосов леса. Она любовалась богатством красок, переливами коричневого, зеленого, красного.

Однажды она добралась до разрушенной хижины Гунноры — по крайней мере Альруна была уверена, что это та самая хижина. Сейнфреда рассказывала ей, что сестра пару лет жила в лесу совсем одна, и только иногда Гуннору навещали родные или женщины из окрестных деревень, нуждавшиеся в помощи мастерицы рун.

От рун не осталось и следа, да и хижина совсем развалилась. На поляне Альруна нашла несколько перьев — то ли они остались тут после жертвоприношения, а может быть, птица сама умерла здесь. Поляна, где когда-то жила мастерица рун, была удивительно тихой, будто никто не хотел селиться в этих местах, даже теперь, когда Гунноры тут не было. Альруна представила себе, как ее соперница с распущенными и всклокоченными волосами сидит перед хижиной, проводя языческие ритуалы. Ее бросило в дрожь.

К этому времени она успела подружиться с Сейнфредой, и они многое друг другу рассказывали, только о маленьком Ричарде и бесплодии больше не говорили. И все же, когда Альруна думала о Гунноре, она чувствовала горечь. Былая ненависть не развеялась только оттого, что Гуннора увезла ее в этот лес, проявив понимание и сочувствие. Теперь же, стоя перед этой хижиной, Альруна поняла, что ее ненависть была вызвана не только безответной любовью к Ричарду, но и неприязнью ко всему языческому. Ее родители были из рода язычников, диких и кровожадных норманнов, не желавших принимать крещение, но сами они отчаянно пытались отринуть прошлое и воспитать свою дочь истинной христианкой. Крещение Гунноры ничего не изменило, Альруне по-прежнему казалось, что они обречены на вечную вражду, вражду, обусловленную зовом их крови.

И вновь ей вспомнились слова Сейнфреды о том, что нужно перейти эту реку страданий вброд и согреться на другом берегу. Ненависть к Гунноре тоже была подобна такой реке, только пламенной, и огонь полыхал в ее русле, не давая двум женщинам сблизиться, покинуть свой берег.

— Ты и правда простила меня? Или просто околдовала? Отправила в лес, чтобы избавиться от меня, ведь тебе казалось, что в монастыре я слишком близко? — Альруна произнесла эти слова вслух и вздрогнула от звуков собственного голоса.

Ей хотелось не думать об этом, но слова неотвязно кружили над ней, точно злые духи леса, подстерегали на каждом шагу, преследовали, пугали. Альруна пыталась сбежать от них, от собственного смятения, от страха, что ее измученная одиночеством душа будет столь же ожесточенно цепляться за ненависть, как раньше цеплялась за любовь.

Так у нее не останется будущего, а ведь Альруне иногда казалось, что она сможет начать новую жизнь, и эта жизнь манила ее, как тепло солнца, скрытого густой листвой. Если держаться за ненависть, то ей не найти выхода из этого леса, а ведь Альруне так этого хотелось. Пусть не сейчас, но хоть когда-нибудь!

По крайней мере для начала нужно найти тропинку от этой хижины к домику Сейнфреды. Лесной лог раскинулся перед ней, точно лабиринт, и Альруна заплутала, только через несколько часов вновь выйдя к хижине Гунноры. Что, если это дух датчанки пленил ее, не отпускал?

«Глупости!» — подумала Альруна, вновь пытаясь найти нужную тропинку. На этот раз ей удалось выйти к домику Замо. Его еще не было видно из-за деревьев, но Альруна отчетливо слышала плеск воды и громкие голоса. Вздохнув с облегчением, она ускорила шаг.

Но подойдя поближе, она поняла, что первый голос принадлежит кому-то незнакомому, а во втором слышится страх. Ее облегчение сменилось тревогой.

Юг не подарил Агнарру славу, но подарил богатство. Они ограбили уже множество монастырей, забирая все, что попадало им под руку: дароносицы, канделябры, даже пару коз, которых его люди забили и съели. В большинстве монастырей монахи успевали сбежать до их прибытия, но в одном они наткнулись на двух стариков, согбенных годами, полуслепых. Не было славы и отваги в том, чтобы убить их, но Агнарр понимал, что его людям нужно твердо знать — они выбрали правильного предводителя. А что может быть лучшим знаком этого, как не украшенные драгоценными камнями золотые и серебряные чаши да пролитая кровь? Может быть, они настолько глупы, что спутают жадность и жестокость с доблестью…

По ночам его люди спали, сытые и довольные, но Агнарра преследовали кошмары. В этих снах он сражался, отрубал головы, всаживал меч в грудь врага, но трупы, которыми он усеивал мир, поднимались. Эти живые мертвецы следовали за ним, заливая все вокруг своей кровью, и ничто не могло их остановить. Они смеялись над Агнарром. Иногда некоторые из них походили на черноволосую датчанку. Иногда — на Берит.

При жизни Берит была настоящей красавицей, теперь же ее лицо превратилось в жуткую звериную морду, а медвяно-рыжие волосы стали змеями.

— Нельзя победить, убивая, — насмешливо говорила Берит. — Побеждаешь, только когда живешь. Когда я умерла по своей воле, моя душа осталась цела, а твое сердце умерло, и тебе никогда не пролить столько крови, чтобы оно забилось вновь. Не себя я убила, но тебя…

Она говорила, а из ее рта текла кровь. Змеи сползли с ее головы, спасаясь бегством от этого чудовища. И только Агнарр не мог сбежать. Во сне он не мог пошевельнуться, и его объял страх утонуть в крови Берит и чувство полного бессилия. Он не хотел слушать ее презрительные речи, но не мог уйти.

Ночью ему некуда было скрыться от Берит, зато днем он гнал своих людей все дальше на юг.

Прошло два месяца.

И вот однажды Агнарр объявил воинам о своем решении:

— Мы возвращаемся!

Недовольных он бил, тем же, кто осмеливался возразить ему, отрубал головы. Это не принесло ему уважения соратников, но вселило в их сердца страх. Этот страх удерживал группу его сторонников вместе. К тому же убийство, пусть и собственных людей, приносило ему намного больше удовольствия, чем убийство врагов в снах.

На обратном пути они не нашли никаких следов его матери, хотя Агнарр и искал ее. Искал, пусть его и пугала мысль о встрече с Эглой, мысль о том, что он вновь услышит ее резкий голос.

И вдруг Агнарра осенило. Снизошедшее на него понимание вызвало бурю гнева в его душе, гнева на самого себя: «Как же я был глуп! Как слеп!»

Был ведь способ отомстить той черноволосой датчанке, Гунноре, отплатить ей за то, что она выставила его идиотом, — когда сбежала из его лагеря, а главное, когда выступила перед датчанами в поддержку Ричарда. Чтобы наказать ее, не нужно подбираться к ней близко, похищать, бить, насиловать. Есть другой способ причинить ей боль, вселить в ее душу страх и отчаяние, как она поступила с ним.