Я все вспоминаю, вспоминаю, так что приснилась встреча с одноклассниками, которая вскоре произойдет. Да! Приснился Борис. Он был такой старый, изношенный, спившийся! До сих пор остро ощущаю разочарование, которое пережила во сне. А что, ведь я не видела его двадцать пять лет! Все могло случиться. Я ничего не знаю о нем, кроме того, что он окончил училище, отслужил в армии, потом надолго уехал на север и, кажется, вернулся. Может, его и нет в поселке.


Что же было дальше тогда, в последний школьный год? Я только сейчас осознала, что, так кропотливо вспоминая чуть не по дням события того года, я, видимо, пытаюсь разобраться, что же произошло тогда у нас с Борисом. Или что не произошло, будет правильнее сказать.

Итак, девчонки разработали план постепенного приручения Братьев Карамазовых. Нам даже казалось, что появились какие-то сдвиги. А скорее всего, это происходило естественно: они просто взрослели.

Я скоро заметила, что наша красавица Любка Соколова, которую родители держали в ежовых рукавицах, заглядывается на Бориса. Она демонстративно вздыхала и шептала, закатывая глаза:

— Ах, Аполлон!

Я сердито фыркала на это:

— Нашла Аполлона!

А сама про себя думала: "Ну, если на то пошло, то скорее Давид Микельанджеловский". Впрочем, сам Борис не догадывался о наших томлениях и по-прежнему держался от всех в стороне.

На какое-то время нас всех сблизил весьма печальный повод. Умерла от рака учительница немецкого языка Анна Петровна, она же мама Тани Вологдиной. Это несчастье свалилось на нас в конце сентября. Я читала Горького и наткнулась на слова: "Хорошему человеку жить трудно, умереть — легко". Пошлый писатель Горький попал в самую точку, как мне казалось тогда. Подписка на похороны, дежурство у гроба, сидение с Таней по ночам. Она похудела и скукожилась как-то за одну неделю. Но самое страшное — это ее глаза. Мы боялись в них смотреть.

Решили организовать суточное дежурство у Анны Петровны и сообщили Пушкину, что на уроки не явимся. Он с идиотской улыбочкой ответил:

— Ничего! Скоро и вы все там будете!

Просидели ночь, сменяясь группами. Отдыхали в холодном коридоре на каком-то ящике. Мерзли страшно, может, от недосыпа и необычности происходящего. Я как-то совсем легко была одета, но просить куртку или пиджак у мальчишек не решалась. Да и сердилась на них. Это ж надо: оказывается, Боря с Маратом курят. Да так внаглую, открыто! Они вообще как-то развязно себя вели, совсем не как в классе. Я старалась не смотреть в их сторону, однако заметила, как Борис стянул с себя куртку, подал Марату. Тот с улыбкой до ушей предложил ее мне. Я сухо поблагодарила.

Молодость брала свое: несмотря на неуместность ситуации, наш симпатичный интеллектуал Гришка Медведев открыто ухаживал за недалекой Антиповой, хотя всем было известно, что он сохнет по Ольге Тушиной. Марат так разрезвился, что решил охватить сразу троих, меня и двух Танек. Мы его дразнили:

— Марашка-Чебурашка!

А он гордился:

— У меня целых три девчонки, — и при этом пытался обнять сразу всех.

Это было не к месту и не ко времени, но очень дорого. В эту ночь мы делились теплом и скудными припасами. Отдавали мальчишкам еду, говоря, что не голодны. Такие минуты прекраснодушия и близости редко случаются в большом коллективе. Конечно, на следующий день в классе установилось прежнее, но мы помнили, как нам было хорошо вместе.

Школьные будни — это бесконечные уроки, к которым надо основательно готовиться. Нагрузка у нас в десятом классе была весьма ощутимая. Мы стонали под бременем физики, алгебры, астрономии, чуть-чуть отдыхали на физкультуре и военном деле. Наш юный физрук, которого мы называли фамильярно Игоряшей, вел еще спортивную секцию. У меня периодически возникало желание усовершенствовать фигуру и похудеть, поэтому я заставляла себя ходить на волейбол и баскетбол. Даже внушила себе, что мне это нравится.

По осени мы еще отправлялись на стрельбище, тренироваться в стрельбе. Нам выдавали винтовки, мы шли гуськом в сопки, где была вырыта ровная площадка, со всех сторон защищенная земляными валами. Мы стреляли по мишеням. Витька Черепанов меня без конца отвлекал, дергая за косу. Я отбивалась, сердилась и отчаянно мазала. Всегда очень снисходительный ко мне, Юрий Евгеньевич хмурился:

— Надо искать ошибку.

А что искать, вот она сидит, ошибка, белобрысая и кареглазая, да еще ухмыляется. На физкультуре как-то Витька меня запер в раздевалке и не выпускал в спортзал. Мне удалось выбраться, но Витька стал стеной перед дверью в спортзал и ни с места. Игоряша пришел на помощь, потом лукаво спросил:

— Что это он к тебе пристает? Влюбился?

Я, злая и красная, отбрехалась:

— Нет!

— Исключено? — рассмеялся Игорь.

— Вот у него и спросите, влюбился или так дурью мается!

А Витька с завидным постоянством подкарауливал меня в гардеробе и дразнил, не выпуская домой. Все заканчивалось великим побоищем. В ход шли портфели, книги, все, что попадалось под руку.

Однажды во время битвы у него вырвалось нехорошее слово. Сейчас уж не помню, какое, но поверьте, его наверняка теперь можно было бы напечатать в книге. Произнеся это слово, Витька сам устыдился, но поздно.

— Я тебя больше не знаю! — роковым голосом произнесла я свой суд.

Бедный Витька безуспешно пытался вымаливать прощение:

— Ань, ты обиделась, да? Обиделась?

У меня хватило выдержки не отвечать ему два урока, но потом я все же снизошла.

Что касается Братьев Карамазовых, то в их приручении девчонки нимало не преуспели. Однажды на физике, которую у нас вела молоденькая Витаминовна, Танька Лоншакова чуть не уморила меня со смеху. Она "колдовала", то есть привораживала ко мне, кого я пожелаю. Покосившись на парту, где сидели Боря с Маратом, я пожелала… ну, Марашу. Танька вдохновенно взялась за дело. Она бормотала какие-то немыслимые заклинания, делала невероятные пассы руками по воздуху, таращила и без того огромные навыкате глаза. Само по себе уже это было смешно, однако она еще и комментировала процесс приворота:

— Вот уже приворожились волосы, вот приворожилась вся голова, теперь ноги, вот и все тело приворожилась, теперь и душа твоя… Нет, вот черт! Нос никак не привораживается! Попробую еще все заново!

Меня душил смех, я лежала на парте, и умирала, наблюдая, как Мараша недоуменно смотрит на Таньку. На нас все стали оглядываться, а Витаминовна устала делать замечания своим слабеньким писклявым голоском.

Танька была влюблена в Карима из района. Она бегала в кино, чтобы одним глазком посмотреть на обожаемого татарина. Он и впрямь был хорош: белокурый, а глаза огромные, черные с каким-то вечно удивленным наивным взглядом. Когда мы читали Блока "На поле Куликовом", Таньке особенно запала в душу фраза: "Очи татарские мечут огни!" Она громко скандировала эту строку на весь класс, пока я не толкнула ее локтем и не скосила глаза на Марашу. Он ведь тоже татарин, мог принять на свой счет.

Однажды мальчишки нам взяли билеты на замечательный фильм про индейцев "Виннету — сын Инчу-Чуна"! Это было продолжение истории про Виннету и его белого друга, с ней мы ознакомились раньше. Половина нашей школы сидела в зрительном зале. К одной из странностей, которых у меня немало, относится моя патологическая любовь всей жизни к индейцам, Гойко Митичу и фильмам с его участием. Нет ни одного бывшего мальчишки моего поколения, который бы не знал, кто такой Гойко Митич. Тогда понятие "качок" или "культурист" еще фактически не существовало. Мы за чистую монету принимали мощные бицепсы Митича и не интересовались, какого он роста.

Впрочем, даже сейчас Гойко Митич мне нравится куда больше, чем эти Шварцнегер и Сталлоне с Ван-Дамом в придачу.

Однако Виннету к нему не имеет никакого отношения, там был другой актер. Меня удивило, что на сей раз Борис и Марат сели в кинозале рядом с нами. Это был ощутимый прогресс. Я шепнула Марату (Боря все же спрятался за него, сев с другой стороны):

— О, Мараша, тебе не повезло!

Он чего-то испугался:

— Почему?

— Со мной опасно сидеть на таком фильме, ведь там будет Виннету!

Марат пожал плечами и покосился на меня с большим сомнением. Впрочем, я сразу забыла обо всем на свете, когда на экране развернулись невероятно сочные, яркие пейзажи, поскакали индейцы во главе с самим красавцем Виннету. А если еще добавить трогательную историю любви вождя апачей и хрупкой Рибаны, которым пришлось расстаться, то можно представить, в каком состоянии я вышла из кинотеатра.

Ребята шли поодаль. Танька шумно вздыхала и охала. Я упорно молчала, размышляя о настоящих мужчинах и о настоящей любви. Мама мне сказала, что такой любви не бывает. Я возмутилась страшно. Верить или нет? И кому верить? Может, только у индейцев, считавшихся дикарями, возможна такая чистая, нежная, бескорыстная любовь? Потому что они живут в гармонии с природой? Дойдя до дома, я попрощалась с одноклассниками. Бори и Марата среди них уже не было, по дороге растворились…


Почти с самого начала учебного года мы придумали себе странное занятие. Когда о нем узнали в параллельном десятом, то умерли со смеху:

— В детство впадаете!

Наша кроткая Зиночка это придумала, и на удивление привилось. Чтобы мы не болтались вечерами по поселку, она предложила читать какую-то соцреалистическую сказку про бывшего колониста, который перевоспитался и стал других перевоспитывать. Чушь редкая, но народ на это повелся. Скорее всего, потому, что и вечером хотелось быть вместе, чтобы что-то объединяло. Тут и не важно, что именно. Парадокс, но книжка увлекла даже мальчишек. Они с интересом следили за приключениями Толи Русакова и его борьбой с бандой Лени Чумы. Читала я. С первого класса так повелось: если надо что вслух прочесть, просят меня.

Девчонки были на все сто уверены, что Братья Карамазовы не придут. Явились как миленькие, и всякий раз, как читали, они приходили. Однако рано было праздновать победу. При подготовке есенинского вечера это ой-ой-ой как подтвердилось.

Первый общешкольный вечер в этом году выпал на нашу долю. Литераторша предложила нам тему "Сергей Есенин". Его ведь изучать придется и стихи учить наизусть, так не все ли равно когда. Распределили, кто что читает, поет. В каждой бочке затычка, я опять солировала. Считается, что у меня есть голос: все-таки три класса музыкального образования. Мне доверили "Клен ты мой опавший". Девочки группой на два голоса пели "Отговорила роща", а мальчишки — "Не жалею, не зову, не плачу". В ту пору грузинский ансамбль "Орэра" завоевал популярность именно этими есенинскими песнями.

Так вот мальчишки уперлись:

— Не будем петь. Только позориться!

Зиночка уговаривала их, уговаривала, даже заплакала. Я кипела праведным гневом:

— Чего их упрашивать, унижаться! Ничтожества! Им бы покурить да пошляться!

И тут Борис метнул в меня такой взгляд, что я вздрогнула. Однако не сдалась, только отвернулась в негодовании. Но они запели! Причем так ладно, так чисто! Нет, мы явно их недооценивали!

Репетиционный период я любила больше всего. Мы отложили на время чтение вслух, теперь собирались вечерами отрабатывать стихи и песни. Неожиданно выяснилось, что некому аккомпанировать. Вот незадача! Вспомнили, как Игоряша-физрук однажды хвастал, что умеет играть на гитаре, но знает только нехорошие песни. Мы все разом заржали, а он испугался:

— Вы не подумайте, что только плохие! И хорошие тоже.

Еще он предлагал тогда создать в школе свой ансамбль.

Мы набросились на Игоряшу с просьбой подыграть нам на есенинском вечере. Игорь отнекивался очень активно, но нашел выход. Обещал пригласить к нам своего друга, физика из соседней школы.

Время шло, физик не появлялся, мы начинали беспокоиться. За два дня до намеченной даты отрядили энергичную Ольгу Яковлеву в соседнюю школу, и она привела долгожданного гитариста на репетицию. Физик был идеальным физиком, как я их представляла: носил очки в темной, толстой оправе, был долговязым, нескладным, но прекрасно играл на гитаре и пел.

Он спел стихи Есенина, которые редко исполнялись: "Никогда я не был на Босфоре". Я тогда поняла: чтобы покорить мое сердце, не обязательно быть Гойко Митичем. Можно играть на гитаре и петь. Так банально. Нет, не подумайте, что я влюбилась в физика. Это открытие сработало чуть позже, когда в классе появился смутьян, баламут и возмутитель спокойствия Сашка Колобков. Но об этом после.

На последней репетиции мы разговорились с нашим аккомпаниатором. Он рассказывал, как у них в школе проходят уроки астрономии, о том, что он собирается ехать за инструментами для школьного ансамбля. Ох, и завидовали мы! У всех есть свои ансамбли! Впрочем, кто у нас петь-то будет? Наших баптистов разве заставишь.