– Да, но все это произошло в прошлом году, а Папа и Джоффре Борджиа, ее муж, до недавнего времени терпели все выходки Санчи, – сказал Жоан. – Ее заключение в замок никак не связано с политикой, а только лишь с ее поведением.

– Таким образом она восстает против несправедливости ситуации, – с серьезным видом заявила Анна.

– Восстает? – повторил Педро.

– Да. Ее выдали замуж за человека, которого она не любила, убили ее брата, которого она обожала, а сейчас ее дядя был вынужден бежать из Неаполя вместе с семьей, потому что Папа лишил его королевства, и все это в силу политических соображений, – ответила Анна. – Думаю, что таким своим скандальным поведением она хочет унизить Папу.

– А может, она находит удовольствие в подобном способе неповиновения? – спросил Педро со смехом.

– Также свой протест выразила Лукреция Борджиа, – продолжала Анна, не обращая внимания на смешки своего родственника. – Хотя и совсем другим способом. Она вышла замуж за Альфонсо д’Эсте, наследника герцогства Феррара, привлекательного человека примерно своего возраста, которого она сама выбрала.

– Цезарь и Папа не принимали решения относительно свадьбы, – ответил Педро. – Но они не против этого брака.

– В любом случае тем или иным образом мои подруги решили взбунтоваться против уготованной им несправедливой судьбы, – заключила Анна, не ответив на слова свойственника.

– Несправедливой судьбы? – фыркнул он. – Бунт принцесс! Да они всю свою жизнь ходили в шелках! Несправедлива судьба бедной женщины, которой нечем кормить детей и которая работает от зари до зари или продает себя за деньги, если кто-то позарится на нее…

– Ну ладно, надеюсь, что вы не присоединитесь к этим бунтам, – сказал Жоан, ласково улыбаясь ей.

Анна с трудом смогла улыбнуться ему в ответ. Но в глубине ее души прозвучал ответ, который ей не хотелось озвучивать: «А что будет, когда вы узнаете, что я уже это сделала?» И снова стала думать о послании и о последствиях, которые, несомненно, наступят.


– Цезарь находится в очень сложном положении, – сказал Педро своему шурину тем же вечером, вернувшись из Ватикана, куда он отправился по срочному вызову, полученному днем. – Новости, приходящие с берегов Адриатики, очень тревожные. Восстание кондотьеров ставит Цезаря и немногих верных ему людей практически в безвыходное положение.

– Мне очень жаль…

– Вы станете жалеть об этом еще больше, когда узнаете, что он считает вас предателем.

– Предателем? Меня? – удивился Жоан. – Почему?

– Меня вызвали в Ватикан, потому что Микель Корелья нуждается в абсолютно верных людях. Многие предали его. И в Ватикане я встретился с гонцом, который сегодня прибыл с берегов Адриатики и который послезавтра должен вернуться назад. Это некто Висент. Я отправлюсь с ним. Он сказал, что первым, к кому его направил Микель, были вы и что вы отказались помочь ему.

Жоан с открытым ртом смотрел на своего зятя, не понимая, что происходит. Тот протянул ему записку, и книготорговец мгновенно узнал почерк Анны.

– Что это означает? – спросил Жоан у жены, показав ей письмо, которое она написала тем утром.

Они находились в спальне, и Анна, собиравшаяся отойти ко сну, побледнела. Она увидела грозно сдвинутые брови супруга, его потемневшие от гнева глаза. Она знала, что это неизбежно произойдет, но надеялась, что, когда Жоан узнает о подлоге, у него уже не останется времени, чтобы прийти на зов дона Микелетто. Она решила с достоинством выйти из положения и, гордо выпрямившись, выдержала взгляд супруга.

– Мой бунт, – ответила Анна.

– Ваш бунт?

– Да, мой бунт против того, чтобы эта банда убийц, возглавляемых Цезарем Борджиа и Микелем Корельей, располагала вами по своей прихоти. И против того, что вы им беспрекословно подчиняетесь. Сначала это был Хуан Борджиа, потом этот монах Савонарола, а сейчас неизвестно кого еще вам придется убить. Нет, Жоан, ваше место здесь, с вашей семьей…

– Вы знаете, что в Ватикане меня считают предателем? – перебил он ее.

– Предателем? Конечно, вы ведь не можете сказать «нет», так? Вы лишь простая пешка в их игре. Где же эта ваша свобода, о которой вы столько говорите?

– Я решил идти именно потому, что свободен.

– Нет, вы идете потому, что вам не дают выбора. – Анну переполнял гнев, смешанный со страхом, но она стояла на своем. – Вас считают предателем. И это – смертный приговор для подобных людей. Не правда ли? Не это ли худшая из угроз? А что они сделают потом? Изнасилуют меня, убьют наших детей, сожгут наш дом?..

– Послушайте, Анна. – Лицо Жоана все больше мрачнело, несмотря на то что тон его, в отличие от тона супруги, был спокойным. – Если я иду, то потому, что я свободный человек. Приехать в Рим было моим решением, так же как и решение открыть книжную лавку под покровительством Микеля Корельи и каталонцев, а за это надо платить. Они – со мной, и я должен быть с ними.

– Да, но, когда вы открыли лавку, вас не поставили в известность о цене, которую вам надлежало за это…

– Именно так, – снова перебил ее Жоан. – Да, я вынужден признаться, что, будучи слишком наивным, подумал, что это бесплатно. – Жоан помолчал. – Но в этой жизни ничего бесплатного нет, – глухо произнес он.

– Микель Корелья обманул вас.

– Нет, он не делал этого. Просто я очень мало знал об окружающем меня мире и о жизни вообще. Любой другой человек с большим жизненным опытом сразу бы понял это. А теперь посмотрите, каково положение дел. Уже давно мы понимаем, где находимся, с кем и какова цена за все это. Но мы приняли решение остаться в Риме.

– Я не принимала этого решения.

– Конечно, принимали. Поэтому вы здесь и со мной. Потому что вы, так же как и я, свободный человек.

– Нет, это неправда. Ни я, ни вы не свободны.

– Вы ошибаетесь, Анна, – сказал Жоан, повысив голос. Одновременно он поднял над головой поддельное письмо и схватил жену за руку. – Я свободен.

Она закрыла лицо руками, думая, что он ударит ее. Она видела слепую ярость в помутневшем взгляде мужа. Но он продолжал держать письмо в вытянутой руке, не предпринимая никаких действий.

– Вы мне делаете больно! – воскликнула Анна: его рука крепко сжимала ее локоть.

– А вы мне! – ответил Жоан, еще больше повышая голос. – Никогда! Слышите? Никогда больше не смейте ограничивать мою свободу выбора!

Он вынул из сундука несколько одеял и, хлопнув дверью, вышел из комнаты. Анна знала, что он пошел спать в мастерскую. Никогда раньше Жоан так не поступал. Маленький Томас, которому было всего четыре года и который все еще спал вместе с ними в комнате, молча наблюдал за ссорой, но после этого заплакал. Анна взяла малыша на руки, чтобы успокоить, хотя сама еле сдерживалась, чтобы не зарыдать.

– Нет, не надо себя обманывать, – пробормотала она в ярости. – Вы не свободны. Совсем наоборот.

Утром Жоан даже не заговорил с супругой. Он дал указания Паоло относительно ведения дел в книжной лавке, а служанкам велел собрать вещи в дорогу: на рассвете следующего дня он отправлялся в путь вместе со своим зятем Педро. Анна наблюдала за тем, как Жоан, нахмурившись, давал распоряжения относительно ведения дел в лавке на время своего длительного отсутствия, и чувствовала усиливающуюся боль в груди. Похоже, Жоан снова собирался спать в мастерской и уехать, не попрощавшись с ней. А ведь это вполне мог быть последний раз, когда они виделись друг с другом.

– Извините меня, Жоан, – сказала она, когда муж поднялся в спальню, чтобы подготовить оружие. – Я понимаю, что поступила неправильно.

Он на мгновение задержал на ней взгляд, ничего не сказал и продолжил сборы. Анна поняла, что муж до сих пор сердится на нее и ярость, охватившая его, не дает ему успокоиться и простить ее.

– Я прошу вас, давайте проведем эту ночь вместе, – как можно мягче произнесла Анна. – Не уезжайте с такой обидой на меня, пожалуйста.

Они вместе легли в постель, но Жоан не захотел даже обнять ее, когда она прижалась к нему, и на рассвете 24 декабря он ушел вместе с Педро, гонцом и еще несколькими людьми, практически не попрощавшись с ней.

Провожая его взглядом, она подумала, что это Рождество будет самым грустным в ее жизни.

77

Жоан почувствовал невыносимую боль, оставив Анну. Ему очень хотелось быть с ней более ласковым, любить ее той ночью, может быть, в последний раз, и проститься нежно. Но он не смог перебороть себя. Жоан чувствовал себя глубоко разочарованным: хотя он прекрасно знал мнение своей супруги относительно Цезаря, дона Микелетто и каталонцев, тем не менее никогда даже и подумать не мог, что она способна на такой поступок. Он не понимал, как Анна, которой он до этого момента безраздельно доверял, осмелилась подделать его почерк. Жоан все еще был полон ярости, но по мере того, как он отдалялся от лавки, от Рима, жуткая тоска стала заполнять место в его груди, которое освобождалось от гнева.

Они должны были преодолевать около пятидесяти миль в день – по льду, под снегом, под дождем, двигаясь по сложным тропам, чтобы перейти через Апеннины. Это было очень тяжело, но их проводник прекрасно знал дорогу, включая перевалы и постоялые дворы, где можно было поменять лошадей. Уже шесть дней они были в пути и во время остановок расспрашивали проводника о сложившейся ситуации.

– Цезарь и небольшое войско, практически полностью состоящее из испанцев, должно дойти до городка Сенигаллия, который откроет нам ворота, – объяснял он. – Но алкайд, начальник крепости, заявил, что не сдаст ее никому, кроме самого Цезаря лично. Там нас ожидают со своими войсками Паоло и Франческо Орсини, Вито Вителли и Оливер да Ферно. Все вместе мы войдем в город, и Цезарь примет капитуляцию крепости.

– Разве эти кондотьеры не входили в ряды бунтовщиков?

– Да, но они пришли к соглашению, и Цезарь их простил. Во время этой встречи будет подписан мир.

– Если все идет так хорошо, почему Микель Корелья почти с отчаянием просит нас о помощи? – спросил Жоан у своего зятя, когда Висент не слышал их.

– Думаю, что Висент не в курсе того, что происходит на самом деле, – ответил Педро. – Судя по всему, Цезарь находится в серьезной опасности.

30 декабря, к вечеру, уставшие, но довольные тем, что успели к сроку, они прибыли в лагерь у местечка Фано на берегу Адриатического моря. Жоан и Педро оставили свое боевое снаряжение и упряжь на попечение Висента и направились в палатку к Микелю Корелье, но по пути к ней их ждала неожиданная встреча. Увидев человека с тонкими чертами лица в тяжелом плаще, но без головного убора, который, вопреки царившей в Риме моде, был гладко выбрит и носил короткие волосы, Жоан немедленно его узнал.

– Никколо деи Макиавелли!

Мужчина на мгновение остановился, удивленно глядя на него, и вздрогнул. За более чем четыре года, прошедшие после их последней встречи, флорентиец не раз задавался вопросом, рассказала ли Анна мужу о его предложении. Письма, которыми они обменивались, свидетельствовали об обратном, но его все еще одолевали сомнения.

– Жоан Серра! – воскликнул он наконец. – Что вы делаете здесь, так далеко от ваших книг?

– Такой же вопрос возникает и у меня. – Они обнялись, похлопав друг друга по спине. Это явное проявление радости и доброго отношения успокоило Никколо. Потом он обнял также Педро.

– Я посол Флоренции.

– Да, я знаю об этом, – ответил Жоан. – Не думаю, чтобы это место было подходящим для посла.

– А для книготорговцев оно подходит еще меньше. – Никколо не стал повторять вопрос, и Жоан предположил, что его проницательный друг догадывался о том, каков будет ответ. – Хотя для посла Флоренции это место как раз подходящее, если вы знаете, что Цезарь собирается встречаться с главными кондотьерами, которые сформировали лигу против Папы. Флоренция в данный момент больше опасается их, чем самого Цезаря, потому что они хотят свергнуть нашу республику, чтобы снова поставить во главе клан Медичи и одновременно разграбить наши города.

– Может быть, вы расскажете нам о том, что происходит?

– Я и сам точно не знаю, но ваше присутствие здесь доказывает, что положение Цезаря незавидно. – Жоан молчал, и Никколо, взяв его за руку и понизив голос, продолжил: – Послушайте, тут у всех есть шпионы, и то, что произойдет завтра в Сенигаллии, изменит курс исторического развития Италии. Сторонники Цезаря потерпели несколько поражений, и кондотьеры думают, что он уже в их власти. Войска папского сына насчитывают не более трех тысяч человек, а у его противников их втрое больше. Если они сойдутся в бою, то раздавят Цезаря. Кроме того, видя, что поражение неминуемо, некоторые из ранее верных ему людей переметнулись к противнику. Достаточно упомянуть Рамиро де Лорку, хорошо всем известного каталонца, которому Цезарь доверил управление местностью Чесена, самого могущественного человека во всей Романье после папского сына. В день празднования Рождества Цезарь прибыл в Чесену со своими войсками, а на рассвете следующего голова Рамиро, нанизанная на пику, красовалась на главной площади, а его тело, все ещеоблаченное в роскошные одежды и перчатки, валялось четвертованным на земле.