— Она уже ушла, — произнёс Никита, подсев к ней и стараясь говорить спокойно. — Её здесь больше нет.

Но Лизу это не успокаивало. Она зарыдала ещё громче, пряча лицо в коленях. Её по-прежнему сильно трясло.

«Успокоительное!» — вспомнил Никита слова нотариуса. И помчался в ванную, где прежде уже видел этот медикамент. Найдя упаковку таблеток, он заскочил на кухню, набрал в стакан воды из графина и прибежал обратно к Лизе. Приоткрыв её рот, положил ей на язык таблетку и поднёс стакан. Захлёбываясь и проливая большую часть воды, Лиза проглотила препарат.

— Молодец, — сказал Никита, поглаживая её по голове и убирая смоченные волосы за ушко.

И обомлел.

Только теперь он заметил, что вся эта неожиданная потасовка у окна привела ещё к очень щекотливому последствию. Та самая ночнушка Лизы, неприятно выделенная её сестрой, была спереди изрядно порвана. И поскольку под ней лифчика не оказалось, грудь Лизы свободно открывала свою наготу глазам Никиты. Однако самой девушке, по-видимому, до этого не было никакого дела. Она отчуждённо глядела куда-то перед собой и часто дышала, кажется, вообще не замечая ничего вокруг.

— Лиза… У тебя… Как бы… — залепетал Никита.

— Глиста в сарафане!.. — буркнула Лиза со слезами на глазах.

— Лиза… У тебя…

— Ходит тут, громыхает своими костями!..

— Послушай… Твоя…

— Не даст!.. Спокойно жить на даст… Будет мешать…

Никита напряжённо вздохнул. Что делать? Она в состоянии аффекта. Не слышит и не видит его. Но так тоже нельзя оставлять: ночнушка вся холодная и влажная.

— Лиза… Я сейчас сниму, хорошо? Ты посиди пока так… Сейчас… — Он медленно опустил свои пальцы ей на хрупкие и почти что белые плечи — и потянул за лямки тоже немало пострадавшей ночнушки. Поскольку воротник был разорван, нежная розовая ткань, прежде охранявшая сны девушки, легко подчинилась ему и покинула её тело.

Никита встал и принялся искать для Лизы одежду. Но увидев, что она тут же заелозила по полу от холода, схватил с кровати одеяло и быстро окутал им её до плеч. Сам сел сзади, пропустил ноги вперёд и облокотил её спину себе на грудь. Затем обнял, сложив свои ладони на её животе, чтобы хоть немного согреть.

Лиза не двигалась. Теперь она была словно плачущий младенец в руках родителя-успокоителя.

Никита, ещё не уняв свой мандраж от случившегося, не переставал её гладить. При этом бормотал что-то о Гренландии — крупнейшем в мире острове, покрытым льдом и снегом, где, несмотря на это, всё равно живут люди и не горюют из-за своего климата. Никита и сам не понимал, отчего вдруг заговорил о Гренландии. По всей вероятности, хотел успокоить Лизу, что холод и снег — не такие уж страшные вещи. Крепко сжимая её одной рукой, другой он ласково гладил её по голове. Затем начал медленно водить ладонью по её холодным, дрожащим плечам.

Лиза успокаивалась. Дыхание её становилось тише. Больше не тряслась, лишь иногда тихонько вздрагивала, словно от несильного разряда тока, чуть всхлипывала — и снова утихала, непрерывно глядя в одну точку.

А ведь сейчас, подумал Никита, я так похож на главного героя своей книги! Тот безмерно сильно мечтал оказаться в подобной ситуации. Ситуации, когда сможет вот так же прикасаться к сестре, гладить её…

Только Никита был на шаг впереди — он уже это делает.

Парень скользил рукой по нежной, бледной коже Лизы, поражаясь её аромату. Она пахла так притягательно, что ему пришлось на несколько мгновений прикрыть глаза, чтобы совсем не отключиться от реальности. Такой аромат он был не в силах облачить в какие-то слова. Это — запределье.

Как же ему стало трудно удерживаться в этом мире! Его так влёк другой — литературный, который, теперь кажется, не столь уж и безосновательно им сотворённый. Ведь вот же: он в такой же ситуации, о которой тайно мечтал его герой. И абсолютно не знает, что делать дальше…

Рука Никиты по-прежнему плавно ползла по её мягкой коже. И Лиза по-прежнему не шевелилась. И ей, может, это даже нравилось. И одеяло почему-то принялось медленно сползать с неё, всё больше открывая её его тёплым рукам.

«А что чувствовал бы мой герой, окажись он на моём месте? — думал Никита с закрытыми глазами. — Наверное, чтобы лучше понять это и описать в книге, необходимо… самому глубоко прочувствовать переступание опасной черты? Ведь я и есть этот герой. Он и есть я. Я создал его по своему подобию…»

Вдруг Лиза слегка шевельнула головой.

Но на этом всё. Никаких претензий, попыток остановить всё это.

Никита взглянул на её гладкую шею и содрогнулся от внезапного осознания: всё это время он сам — сам, а не его литературный протеже! — не признаваясь самому себе, с дикой страстью мечтал о такой минуте. Вот об этой самой, когда возникнет возможность быть близко к Лизе настолько! Настолько, что он сможет безостановочно и продолжительно трогать её, дарить ей ласку, и что никто — ни одна душа! — не узнает об этом. Ведь живут они в квартире только вдвоём. Это — только их мир. Только он и только она. Здесь нет родителей, Сони, Михаила, других людей… Только они вдвоём, и их удивительные моменты близости. Моменты медового привкуса в душе, так щекочущего притворённые и обычно затёмненные области их внутренних миров. Так опасно и так притягательно, что отказаться почти невозможно… Вот чего он хотел!

Лиза перестала плакать. По-прежнему глядя куда-то перед собой и облокотив голову к груди Никиты, она чуть слышно вдохнула и утихла.

Никита прижал её к себе крепче. И поцеловал её в обнажённое плечо. Всё. Он уже больше не мог врать себе. Его тянет к ней. Сильно и по-настоящему. Серьёзно и по-взрослому. В эту особенную минуту ему хотелось дарить ей нежность, которой она, как ему казалось, была все эти годы лишена. Нет, это не та родительская нежность к своему ребёнку. Это другая, куда более загадочная нежность. Мужская успокаивающая нежность по отношению к истерзавшейся женской душе.

И вот одеяло уже совсем спадает к её бёдрам. Вот его несмелые пальцы уже скользят по её груди. Вот уже сжимают её налитую мягкость в своей крепкой ладони. Вот уже её идеальные губы, приоткрывшись, замирают на особенном вдохе…

Лиза принимала эту нежность. Нежность на фоне трагично вмешавшейся в её повседневность снежности. А может, под воздействием выпитого и уже растворившегося в ней успокоительного просто не понимала, что происходит.

Кто знает, кто знает…

Часть вторая

Вдох-вы[х]од и Гренландия

I

Пронизало декабрь, точно иголкой по белой ткани, двумя неделями.

Никита старался забыть о случившемся в тот снежный вечер инциденте, но получалось не слишком удачно. Михаилу он решил ничего не рассказывать, когда тот звонил узнать, как обстоят дела. На замену разбитого окна денег у Никиты пока не было, и Лизу пришлось временно переселить в зал, перевесив чёрные шторы из её комнаты на здешний потолочный карниз.

В своих новых покоях Лиза, бывало, плакала. Быть может, ещё не отойдя от шока после стычки с Соней; может, и по какой другой причине. Поэтому Никита решил некоторое время её не беспокоить. Все следующие дни он питался отдельно и все свободные от работы часы проводил в своей комнате, сидя за ноутбуком.

Впоследствии он стал и вовсе избегать Лизы. Только приносил ей еду, и на этом их контакт ограничивался. Лиза почти всегда сидела на диване, читая книги или смотря телевизор. Иногда занималась гимнастикой; во всяком случае, так показалось Никите, однажды случайно увидевшему, как она, лёжа на ковре, неспешно вытягивает ноги кверху.

Парень понимал, что не разговаривать с ней — конечно же, неправильно. Однако всё равно не мог себя перебороть и хотя бы просто посмотреть ей в глаза. По правде говоря, после того дня он ещё ни разу не смотрел ей прямо в глаза. Всё время прятал взгляд и отделывался сухими отговорками, что нужно заниматься по работе срочными делами, и исчезал в своей комнате.

Но по работе он, конечно же, ничем таким не занимался. А только и делал, что писал роман. Писал или просто, лёжа на кровати, о чём-то думал. Например, о том, что испытывает к Лизе непонятные чувства. С одной стороны его терзало чувство вины и притом довольно жгучее. А с другой… Он всё пытался понять, что же произошло тогда после ухода Сони? Как так вышло? И как это вообще назвать?..

Об этом он с Лизой не заговаривал ни на следующий день после случившегося, ни в какой другой. Наверное, поэтому и избегал её, чтобы не напороться на неловкий разговор. Ведь сам он категорически не мог ничего понять. После того странного эпизода Никита не просто считал, что плохо поступил по отношению к Лизе, но и стал на себя смотреть с огромным презрением. Как он мог допустить такую… оплошность? Как? Ведь она его сестра. Не родная, но сестра. Им нельзя. Это ведь неправильно. У них не может ничего получиться.

Конечно, в тот день он далеко не зашёл. Ничего такого между ними не случилось. Космический корабль их страсти долетел лишь до близлежащих слоёв атмосферы. Но сам факт их тесной близости, горячей связи — игнорировать было нельзя.

От всего этого в жизни Никиты многое перевернулось с ног на голову. Ещё и продолжение книги никак не клеилось. Парень абсолютно не понимал, куда же приведут все эти события его главного героя. Что будет после того, как он… переступил черту? После того, как приблизился к своей сестре максимально близко? Что дальше?..

История встала в режим паузы — до некоторых прояснений в жизни самого Никиты. Вслед за этим в этот же режим перешла и его мечта. Хлоп — и всё в один миг застопорилось, будто кто-то поднял разводной мост, и проход дальше был основательно невозможен.

Теперь Никита знал наверняка лишь одно — он вышел с главным героем своей книги на одну тропу, на один путь. Что испытывает он сам — то испытывает его протагонист. К тому же он даже и не изменил имена своим героям. Оставил такие же, как у их прототипов.

Однако Никита до сих пор не мог взять в толк, почему позволил книжной реальности так сильно увлечь его за собой, в свою неясную и окутанную загадками цепь событий. Неужели он действительно хотел этого сам?

Получается, хотел.

Этот опыт ему нужен был не для книги. А для себя. Но просто боялся себе в этом признаться. Признаться, что взаправду тяготел к Лизе. Желал хотя бы на одно мгновение стать для неё чем-то большим, чем просто братом…

Тогда, выходит, рождающаяся книга — не более чем реализация его тайных желаний? И никакой связи с великим Достоевским тут нет?..

Или всё же не так? Может, просто слишком вжился в образ своего героя и элементарно на минуточку потерял землю под ногами, а? Может, напридумывал себе невесть чего, а мнительный ум воспользовался таким щедрым подарком, да развёл трагедию в масштабах эпопеи?

И ведь чёрт его поймёшь, какая их этих причин — основная, а какая — второстепенная!

Всё так перепуталось…

II

Давно их уже не было — звуков от удара костяшками пальцев по двери. Словно после того неспокойного дня время за пределами квартиры встало в боевую стойку и никого к себе не подпускало. И вот — только в двадцатых числах декабря крепость была сдана. В доме послышался стук.

Никита, измученный прошедшими двумя неделями душевных терзаний, недовольно повернул голову на звук. Какая-то бессознательная тревога держала его последние дни с такой силой, что он не мог больше сдерживаться. Он готов был сорваться в какую-нибудь эмоциональную авантюру, лишь бы только не размышлять обо всём этом, что уже приобретало форму бреда.

Парень поднялся с кровати. И твёрдо решил, что кто бы сейчас за дверью ни был, этот человек неизбежно станет для него возможностью выплеснуть всё накопившееся напряжение.

Никита быстро вышел в коридор, ясно ощущая всем своим нутром вскипающее раздражение. И когда открыл дверь, и что-то горячее уже подступило к его горлу, чтобы гневно сорваться с языка…

— Я… я просто… — прошевелила губами девушка, как только дверь перед ней распахнулась.

Никита едва расслышал её слова. И едва успел податься вперёд, чтобы подхватить её саму, когда та стала падать.

Растерянно озираясь, парень внёс её в прихожую и аккуратно посадил на пол, прислонив спиной к шкафу. Затем инстинктивно бросил взгляд на закрытую дверь зала, за которой должен был происходить традиционный вечерний сон Лизы.

— Что с тобой?.. — испуганно прошептал Никита, взглянув на Соню.

Черничное пальто — нараспашку, под ним торчит измятая белая блузка, вокруг шеи обвит шёлковый чёрный шарфик, в некоторых местах покрывшийся от дыхания инеем. Головного убора нет. На обмёрзшем лице — ничего, кроме пронзительного изнеможения.