Рауль в несколько шагов пересек холл и бросился вверх, перескакивая через две ступеньки. Переход от неподвижности к быстрому, почти лихорадочному движению был таким внезапным, что мной овладела слепая паника. Сама не помню как, я взлетела по лестнице, уже не держась за перила, добежала до площадки раньше Рауля и, повернувшись, встала перед ним, преграждая путь.

Я крикнула: «Беги, Филипп!» – и вытянула вперед руки, словно желая отвратить грозящую беду.

Но мои ладони не коснулись Рауля. Он замер. Руки его повисли. Отступив, я прислонилась к изящно изогнутым перилам и встала, опираясь на них. Думаю, что, если бы не это, я бы упала – ноги меня не держали. Рауль не смотрел вслед Филиппу. Он смотрел на меня. Я отвернулась.

Позади, в конце галереи, послышался легкий скрип – закрылась дверь кабинета.

Рауль тоже услышал этот звук. Он поднял голову, потом снова посмотрел на меня.

– Понятно, – сказал он.

Я тоже все поняла. Поняла все уже тогда, когда шок и усталость заставили меня броситься, как последнюю дуру, на лестницу и оттолкнуть его. И теперь я увидела, как изменилось его лицо, как гнев уступил место холодной надменной горечи. Я поняла, что сама превратила в пепел свой новый чудесный мир, собственными неумелыми руками потопила волшебный корабль. Я не могла говорить, я заплакала, и это были не отчаянные, трагические рыдания, а молчаливые, безнадежные слезы, от которых мое лицо стало мокрым и безобразным.

Рауль не двигался. Он сказал ровным, бесстрастным тоном:

– Когда сегодня утром я приехал в замок Вальми и мой отец сказал, что вы ушли, он думал, что вы обратились за помощью ко мне. Я сказал ему, что вы считаете, будто я до четверга пробуду в Париже. Во вторник вечером меня не было в моей парижской квартире, так что вы не могли знать, где я нахожусь. Но позже я узнал, что вы даже не пытались связаться со мной. У вас могла быть только одна причина, – продолжал он тем же бесстрастным тоном, – когда я… сказал это моему отцу, он решительно отрицал какие-нибудь… дурные намерения по отношению к вам. Я ему не поверил.

Рауль замолчал. Я не осмеливалась посмотреть на него. Я подняла руку, чтобы вытереть слезы. Но они продолжали течь.

– Я сказал ему тогда, что намеревался сделать вас своей женой и если с вами что-нибудь случится, я убью его собственными руками, хоть он мне и отец.

Я посмотрела на него.

– Рауль…

Но мой голос замер. Я не могла говорить.

– Да, мне кажется, я сделал бы это, – отвечая на мой взгляд, медленно сказал он и добавил одно слово, прозвучавшее в моих ушах похоронным звоном: – Тогда.


Мы не слышали, как подъехала еще одна машина. Когда дверь холла открылась и вошли двое – мужчина и женщина, мы оба вздрогнули и обернулись. Это были Элоиза де Вальми и незнакомый мне человек. Но даже если бы я не ожидала его прихода, у меня не было бы сомнений, что передо мной Ипполит де Вальми. В нем сразу угадывались фамильные черты. Он был несколько смягченным вариантом Леона де Вальми – Люцифер до падения. Он казался значительно более добродушным, и голос его, когда он обратился с каким-то замечанием к Элоизе де Вальми, звучал мягко и приятно. Но в нем были твердость и сила, свойственные всем мужчинам этого семейства, – может быть, он менее импульсивен и более сдержан и хладнокровен, но в данных обстоятельствах это не так уж плохо. Слава богу, мой бог из машины мог достаточно хорошо выполнить свое предназначение.

Ни он, ни мадам де Вальми не видели нас, стоящих над ними на площадке, потому что в этот момент мадам Вуату, на сей раз увидев подъезжавшую машину, прибежала с шумом со своих задворок в холл, визгливо приветствуя прибывших:

– О! Добро пожаловать, мсье Ипполит! Я так боялась, что при таком тумане… О! – Она вдруг замолчала, воздев руки, словно в ужасе. – О! Мадам… мадам больна? Что случилось? О, конечно, конечно! Какой ужас! Ничего еще не известно?

Я не заметила, в каком состоянии находится Элоиза, пока консьержка не обратила на это мое внимание. Она опиралась на руку Ипполита, словно не могла стоять без его поддержки. В безжалостно ярком свете большой люстры лицо ее казалось серым, изможденным и морщинистым. Она выглядела дряхлой старухой. Консьержка бросилась к ней с сочувственными воплями:

– А мальчик, о нем еще ничего не слышно? И конечно, мадам не может думать ни о чем другом! Какое несчастье… Мадам должна подняться наверх. Там горит печка… что-нибудь выпить? Может быть, бульон?

– Мсье Рауль здесь? – прервал ее Ипполит.

– Еще нет, мсье. Он приезжал сегодня вечером, потом уехал в Эвиан. Но сказал, что будет к двенадцати часам, чтобы увидеться с вами. Он поехал за…

– Его машина стоит у самых дверей.

Рауль как-то неохотно выступил вперед:

– Добрый вечер, дядя.

Внезапно умолкшая мадам Вуату уставилась на него снизу вверх. Ипполит повернулся, подняв брови. Элоиза слабо вскрикнула: «Рауль!» – с таким же ужасом, как и я. Новые морщинки обозначились у нее на щеках, она покачнулась, так что Ипполит должен был крепче взять ее под руку. Потом она увидела меня, сжавшуюся у перил позади Рауля, и взвизгнула: «Мисс Мартин!»

К мадам Вуату внезапно вернулся голос.

– Вот эта женщина! – завопила она. – В нашем доме! Мсье Рауль!..

– Прекрасно, – коротко сказал Ипполит. – Мадам Вуату, оставьте нас, пожалуйста.

Все молчали, пока дверь не закрылась за консьержкой. Потом Ипполит снова повернулся и посмотрел на нас. Он бесстрастно оглядел меня, чуть-чуть кивнул и перевел глаза на Рауля:

– Ты их нашел?

– Да, нашел.

– А Филипп?

– Он здесь.

– Он здоров? – хрипло спросила Элоиза.

– Да, Элоиза, здоров. Он был с мисс Мартин.

Голос Рауля звучал очень сухо.

Она опустила глаза под его взглядом и со стоном вздохнула.

– Я думаю, нам лучше все выяснить спокойно. Пройдемте в кабинет. Элоиза, дорогая, вы сможете подняться по лестнице?

Никто не заговорил со мной, даже не посмотрел. Я для них словно тень, привидение, иссохший лист, заброшенный порывом ветра в угол. Со мной все ясно. Меня даже не позвали для объяснения. Я была в полной безопасности, и мне хотелось умереть.

Элоиза медленно шла по ступенькам рядом с Ипполитом. Рауль, словно забыв о моем существовании, прошел мимо меня и стал подниматься на галерею. Я тихо последовала за ним, больше не плача, но щеки щипало от слез, и я чувствовала, что смертельно устала. Я плелась по лестнице, перебирая руками перила, как дряхлая старуха.

Рауль открыл дверь кабинета и зажег свет. Он ждал. Я, не смотря на него, проскользнула мимо с опущенной головой и пересекла кабинет, направляясь к двери, ведущей в большой салон.

Я открыла дверь и устало сказала:

– Филипп? Все в порядке, Филипп, можешь выходить. – Я помолчала, видя, что Рауль тоже прошел к двери и стоит рядом. Потом добавила: – Теперь ты в безопасности. Твой дядя Ипполит наконец приехал.

Почему-то, без всякой видимой причины, другие последовали за нами в салон, хотя в кабинете было уютнее и теплее от печки.

Ипполит снял чехол с дивана и теперь сидел рядом с мальчиком, обхватив его рукой. Элоиза рухнула на маленький, обтянутый парчой стул, стоящий у самой решетки незатопленного камина. Кто-то снял с него чехол, и он лежал, как пустая шкурка, у ее ног.

Когда зажгли свет, салон стал выглядеть еще мрачнее, чем раньше. Сотни подвесок огромной люстры – радужные призмы – казались льдинками, которые вот-вот упадут на пол. Лучи словно обдавали холодом белую ткань, покрывавшую мебель, и отражались, как от сверкающей льдины, от светлого мрамора каминной доски. Рауль облокотился на нее, точно так же, как стоял в библиотеке Леона де Вальми.

Я уселась как можно дальше от них. На противоположном конце длинной комнаты стоял концертный рояль в плотном зеленом чехле; я отступила к роялю и уселась на вертящийся стул спиной к инструменту. Во мне все словно замерло. Они хотели поговорить – что ж, пускай говорят, эти Вальми, пускай все выяснят между собой и отпустят меня на все четыре стороны. Мне больше нет до всего этого никакого дела. Я подняла голову и посмотрела на этих людей, сидящих на противоположном конце красивой, но какой-то мертвой комнаты. Мне казалось, что они находятся от меня на расстоянии миллиона миль.

Ипполит вполголоса говорил что-то Филиппу, но вдруг спокойным тоном обратился к Раулю:

– Как ты уже, наверное, догадался, Элоиза поехала в Женеву, чтобы встретить меня в аэропорту. Она рассказала мне… довольно странную историю.

Рауль выбирал себе сигарету. Он сказал, не поднимая глаз:

– Хотелось бы знать, какую именно историю тебе рассказали. В последнее время мне пришлось выслушать несколько версий этой истории, и, должен признаться, я не знаю, что подумать. Интересно, какую версию Элоиза пыталась тебе предложить на этот раз.

Она что-то пробормотала. Ипполит сжал губы:

– Дорогой Рауль…

– Послушай, – прервал его Рауль. – Дело зашло так далеко, что сейчас уже не до вежливости или… до сыновнего долга. Лучше всего будет, если мы скажем всю правду. – Он безучастно посмотрел на Элоизу. – Знаешь, Элоиза, у тебя могут быть крупные неприятности. Тебе должно быть известно, что сегодня утром отец был со мной довольно откровенным. Думаю, сейчас он все будет отрицать, но, признаюсь, не понимаю, как это поможет ему… или тебе. Не знаю, зачем он послал тебя в Женеву, но для вас уже все кончено, Элоиза. Можешь оставить свои светские манеры. Здесь тебе некого стесняться, и, кроме того, тебе, конечно, понадобится Ипполит, чтобы как-то замять неизбежный скандал. Почему бы тебе не собраться с духом и не рассказать все начистоту?

Элоиза ничего не ответила. Она сжалась на стуле в бесформенный комок, словно у нее не было костей, и не поднимала головы.

Рауль некоторое время бесстрастно наблюдал за ней. Потом, немного подняв плечи, повернулся к Ипполиту.

– Ну ладно, – сказал он. – Раз Элоиза с нами не играет, мне придется начать.

Ипполит перевел глаза с Рауля на мадам, лицо его выражало глубокую усталость.

– Хорошо, – согласился он, – начинай. Ты звонил мне в Афины во вторник утром и просил вернуться домой, потому что беспокоился о Филиппе. Ты говорил о каких-то странных происшествиях и настаивал на том, что Филиппу угрожает опасность. Ты что-то сказал насчет гувернантки Филиппа. Элоиза тоже упомянула о ней сегодня, и тоже весьма неопределенно. Я полагаю, что здесь находится эта девушка, с которой связаны неприятные события. Именно их Элоиза пыталась мне объяснить, когда мы встретились в Женеве. Должен признаться, я ничего не понял. И я устал. Поэтому надеюсь, что ты расскажешь мне все коротко и ясно.

– Оставь в покое гувернантку Филиппа, – сказал Рауль.

Я уже была для него только «гувернантка Филиппа» – он даже не посмотрел на меня. Он находился словно на другом конце света.

– Она тут ни при чем, это простая случайность, – продолжал он. – Это все мой отец. Поэтому-то я и говорю, что сейчас не до условностей. Дело в том, что мой отец – твой брат – с помощью или, во всяком случае, с согласия своей жены несколько раз в течение последних недель пытался убить Филиппа.

Элоиза издала странный стонущий звук; Филипп повернул голову и поглядел на нее, крепче прижавшись к Ипполиту. Я сказала тихим жестким голосом, который показался мне чужим:

– Филиппу всего девять лет. Ему пришлось многое пережить, он очень устал и, наверное, голоден. Я прошу вас разрешить мне отвести его вниз, чтобы его накормили.

Они вздрогнули, словно заговорил один из покрытых чехлами стульев. Потом Ипполит сказал:

– Конечно, его следует отвести вниз. Но мне бы хотелось, чтобы вы остались с нами. Пожалуйста, позвони, Рауль.

Рауль окинул меня взглядом, в котором я не прочла ничего, кроме безразличия, и позвонил.

Мы молча ждали, наконец дверь отворилась. Это была не мадам Вуату, которая стояла рядом, а пожилой лакей с приятным лицом.

– Гастон, – сказал Ипполит. – Не могли бы вы отвести мсье Филиппа вниз и дать ему что-нибудь поесть? Пусть мадам Вуату или Жанна приготовят для него комнату… маленькую гостиную рядом со мной, я полагаю. Филипп, пойди с Гастоном. Он приглядит за тобой.

Филипп вскочил с дивана. Он улыбался. Седовласый Гастон улыбнулся в ответ.

– Пойдем, – сказал он и протянул мальчику руку.

Филипп подбежал к нему, даже не оглянувшись. Дверь за ними закрылась.

Ипполит снова повернулся к Раулю. Я чувствовала, что он с трудом сохраняет спокойное выражение лица и старается, чтобы не дрожали руки. Голос его немного вибрировал, но был таким же мягким и приятным, как раньше:

– Хорошо, Рауль, продолжай, – сказал он. – И я предупреждаю тебя, все факты должны быть подтверждены. Ты… Не забывай, он мой брат.

– И мой отец, – резко ответил Рауль. Неожиданным движением он стряхнул пепел с сигареты в холодное жерло камина. – Что касается фактов, то у меня их не так уж много, но я вам их представлю полностью. Я узнал обо всей этой истории… – он поднял на меня глаза: они были аспидно-серыми, – только сегодня утром. – На минуту Рауль замолчал. Потом снова заговорил: – Мне не нужно рассказывать вам о том, что известно и без меня, – начал он. – Если бы Филипп не родился, мой отец унаследовал бы имение Вальми, где прожил всю жизнь и которое любил, особенно со времени несчастного случая, больше всего на свете, был прямо одержим этой любовью. Пока его старший брат не женился, он был уверен, что в один прекрасный день Вальми будет принадлежать ему, и, не колеблясь, тратил на Вальми доходы со своего собственного имения – Бельвиня. С девятнадцати лет я вел для него дела Бельвиня и знаю, что в течение всего этого времени из него выкачивалось все, что могло бы поправить там дела. Мы с отцом часто спорили относительно… в конце концов, это и мое имение тоже, и я не был так уверен, как он, что его старший брат Этьен никогда не будет иметь наследника.