– Ты не проголодалась? – раздосадованно спросила меня Санчес.

Я уставилась на нее в ужасе. Так это она подсыпала нам снотворного в еду? Зачем? Постепенно до меня дошло. Она вовсе не хотела, чтобы я согласилась на ее предложение. Она меня снова обманула. Устроила так, чтобы я проспала назначенный ею крайний срок. Разумеется, она бы не допустила публичного пересмотра приговора по той же самой причине, по которой не желала обнародовать запись: это означало конец Трибунала, а она только-только стала верховным судьей. Заполучила то, к чему рвалась, – с какой же стати помогать мне?

Чувствуя себя уже не так уверенно, ведь все мои – и дед, и Кэррик, и мой адвокат – остались внизу, в ступоре, – я осторожно села за стол, стараясь не задеть ожог. Я одна – против Трибунала в слегка сокращенном составе. Они держат в руках мою судьбу.

Санчес выложила на стол передо мной какую-то бумагу и ручку. Сувенирную ручку, такие покупают туристы на память о замке Хайленд.

– Как я и сказала, согласиться на наше предложение ты должна сегодня до конца рабочего дня.

– Мне же нужен адвокат.

– Мне сообщили, что его не могут добудиться, – сказал Джексон. – А мистера Уиллингема ты сама отослала.

Как видно, и у судьи Джексона иссякло терпение.

– Все условия мы уже обсудили с твоим адвокатом. И потом у тебя еще было время, чтобы с ним посоветоваться. Ничего не изменилось. Либо ты подписываешь, либо отказываешься, – заспешила Санчес, торопясь покончить со всем этим.

Я молчала. Я поняла наконец, как омерзительна мне эта женщина.

– Итак, основные условия, – продолжала Санчес. – Мы считаем, что тебя следовало не заклеймить, а приговорить к шести месяцам тюремного заключения за помощь Заклейменному. Мы отменяем приговор Трибунала, твой дед и мистер Ангело не понесут никакой ответственности за помощь тебе, поскольку ты не Заклейменная. С понедельника ты начнешь отбывать срок в исправительном заведении для женщин. Всего три месяца – мы сократили срок, учитывая то время, которое ты провела как Заклейменная. Скорее всего, ты пробудешь в тюрьме не больше месяца.

Все-таки даже от нее я подобного не ожидала.

– И это ваше милосердие? – Я повернулась к судье Джексону: – Вы не присутствовали при разговоре, но, поверьте мне, совсем не это она мне обещала.

– Я ничего не обещала. Это наше предложение, Селестина. – Санчес подтолкнула ко мне бумаги.

Джексон попробовал увещевать меня более мягким тоном:

– Конечно, в твоем возрасте тюрьма внушает ужас, но у тебя будут самые мягкие условия и всего на тридцать дней, а после этого ты будешь свободна и сможешь жить как обычная гражданка страны.

Я оглянулась на большие часы, прислоненные к стене.

– А что будет с Кэрриком?

– Я тебе все объяснила, Селестина, – сказала Санчес. – Он не будет наказан за ваши общие проступки, но Клеймо не будет отменено. Его дело никак не связано с твоим, и для него мы ничего сделать не можем.

– А что будет с судьей Креваном? – спросила я. – Он не попадет в тюрьму за то, что сделал со мной? Не будет заклеймен за неэтичные, аморальные поступки? – Я не стала дожидаться, пока они ответят. – Вы просто хотели заполучить его место. Вы говорили, будто собираетесь очистить Трибунал, но вас интересовала только власть. Вы стремитесь к власти. Сегодня вы потеряли сына и обрели власть – все в один день, – стоило оно того?

Санчес закрыла глаза и сделала глубокий вдох, словно пытаясь сохранить терпение вопреки моим взбрыкам.

Судья Джексон все так же спокойно продолжал:

– Подумай, какой тебе представился шанс. Можно сказать, ты получила от Трибунала подарок. Увидела другую сторону жизни. Редчайшая возможность. Ни у кого такой не было. Воспользуйся этим уроком и двигайся дальше.

– Вы совершенно правы. – Я наконец поглядела судье Джексону прямо в лицо. – И я бы хотела поделиться этим опытом с вами. Вы позволите?

Я снова глянула на часы.

– Я узнала за это время очень многое, и один из главных полученных от вас уроков касается доверия. Кому следует доверять, а кому нельзя. До этого суда, насколько помню, я и не знала, что такое боль. А вот после этого многое оказалось для меня неожиданным. Ведь я сама не изменилась. Вы надели повязку мне на руку и оставили шрамы на моем теле – и внезапно изменился весь мир. Мне пришлось как-то к нему приспосабливаться. Я вынуждена была разобраться, кто же я такая. Судья Креван верно сказал в том интервью: наказание открывает человеку глаза на него самого. Я стала больше думать о себе – я стала думать о себе лучше, главное, я научилась полагаться на инстинкты. Полагаться на интуицию. Примерно три недели назад, после суда, судья Санчес навестила меня. Готова была мне помочь. Уже тогда ее беспокоила мысль, что Трибунал вынес неверный приговор.

Судья Джексон резко обернулся к своей коллеге.

Судья Санчес поспешно перебила меня:

– Мне кажется, с нас уже достаточно ее выдумок.

– Я намерен ее выслушать, – решительно заявил Джексон. – Многие ее «выдумки» оказались в итоге правдой.

И, сердито глянув на Санчес, он вновь сосредоточил все внимание на моих словах.

Я продолжала:

– Я выполнила все просьбы судьи Санчес. Сегодня утром я принесла ей доказательство, которого вполне хватило бы для отстранения Кревана от должности. К сожалению, доказательство оказалось чересчур сильным – оно могло бы ниспровергнуть весь Трибунал, – и потому судья Санчес предпочла шантажировать им Кревана и отнять у него должность, но не стала помогать мне, и ее не беспокоит, свершится ли правосудие.

Джексон обеспокоенно поглядел на Санчес.

Я тоже поглядела на нее и улыбнулась:

– Спасибо, что преподали мне урок – доверия и недоверия.

Санчес заерзала. Она хотела одного – скорее дослушать меня и вернуться к сделке. Ничто ее не трогало, ничто не смущало, виноватой она себя не чувствовала. Тем лучше – и я не стану из-за нее переживать, когда случится то, что вот-вот должно случиться.

– Так что Трибунал меня отлично подготовил. – Я поглядела с вызовом на Санчес. – Неужели вы думаете, что я не понимала, как все обернется?

Она сморгнула.

– Неужели вы думаете, что я не догадывалась: вы не станете использовать эту запись против Кревана? Думали, я приеду к вам прямиком от Мэри Мэй и отдам вам и запись, и все копии? И вы мне поверили? Думали, мне и в голову не придет, что вы постараетесь меня обойти?

Я улыбалась.

А у нее дергался глаз.

– Я все время на шаг опережала вас, судья Санчес. Все время. Я же Заклейменная. Как вы могли мне поверить?

Снова глянула на часы. Ровно шесть.

– Включите телевизор, – сказала я им.

71

За 16 часов до того

Когда я была маленькой, помню, мама была прямо солнцепоклонником. Ее не волновал закат, обозначавший конец дня, но притягивал восход, чудо начала. Не знаю, в том ли причина, что она оптимист, жизнерадостный человек, которого радует каждый новый день, или же, наоборот, она пессимист и боится, что любой день может оказаться последним.

Так или иначе, мама поднималась спозаранку, будила нас и везла к озеру, чтобы вместе встречать зарю. Став постарше, мы не захотели вскакивать в ночь на будний день, и наши вылазки ограничились выходными. Потом только воскресными утрами, а когда мы с сестрой стали подростками и вообще отказались в этом участвовать, мама продолжала ездить на озеро одна.

Иногда она упрашивала нас поехать вместе и планировала семейные вылазки заранее. Но мы всякий раз ворчали. Засыпали в машине, потом отказывались выползать на берег, и это либо огорчало маму, либо сердило, смотря какой выпадет день. Помню, однажды я смотрела на нее из окна машины, увернувшись в одеяло и думая: ну что же она за человек, с какой стати приволокла нас сюда, вытащив из теплой кровати? Но теперь, когда я вспоминаю об этом, мне жаль, что я не хотела разделить с ней такие минуты.

А еще эти воспоминания вызывали улыбку. Стоило представить себе, как она подставляет лицо восходящему солнцу, и меня охватывало необычайное спокойствие. Куда бы она ни поехала работать моделью, отовсюду, со всех концов света, она присылала нам фотографии солнечного восхода. Неделя высокой моды в Милане – солнце восходит над Миланским собором; парижское дефиле – солнце над крышами Монмартра. И над линией небоскребов Манхэттена, и над Кэмден-маркетом в Лондоне. Папа иной раз ворчал: лучше бы домой скорее возвращалась.

Она заполняла альбомы этими фотографиями, сплошные восходы, и потом рассматривала их по вечерам у камина, сидя в пижаме, пока все мы смотрели телевизор. Это как-то укрепляло ее душу. А почему – я так ее и не спросила. Теперь-то мне казалось очевидным, что об этом следовало спросить: стоило мне расстаться с родными, и я по тысяче раз на день думала, что вот об этом я упустила спросить и о том надо было. Даже Эван, хотя ему всего восемь лет. Даже о его коротенькой жизни я многого не знала.

После того как я с помощью Кэррика забрала из дома Мэри Мэй стеклянный шар, мы поспешно ускользнули, опасаясь, как бы она нас не схватила. Но мы не сразу позвонили Рафаэлю Ангело, как обещали ему, – сначала мы отправили эсэмэску моей маме и договорились встретиться на берегу озера.

Почему я вызвала маму? По множеству причин. Во-первых, я хотела ее увидеть перед тем, как она отправится на штурм тренировочной базы стражей выручать Джунипер. Во-вторых, я рассчитывала, что мама поможет мне осуществить вторую половину моего плана. И главное – я по ней соскучилась. Я должна была увидеть маму. Потрогать ее. Вдохнуть ее запах. Мне казалось, она все уладит, как в детстве, или хотя бы поможет мне увериться, что все будет хорошо. Вручит мне броню против всего враждебного мира. Да, я уже большая, но без мамы никак. Вон и Мэри Мэй не могла обойтись без своей мамочки. И Арт каждую ночь засыпал в слезах, когда его мама умерла. И Креван сошел с катушек оттого, что его сын остался полусиротой. И Кэррик пожертвовал свободой, чтобы найти своих родителей.

А еще я хотела познакомить Кэррика с мамой. Очень хотела.

Мы ждали ее на берегу. Два часа ночи, но я была уверена, что она не спит, готовится рано поутру поспешить на выручку Джунипер. Всего через несколько часов. Конечно же она продумывала свой план, оттачивала его, вновь и вновь репетировала с отцом, который наверняка предпочел бы взять все на себя, но ему нельзя – нужно, чтобы это сделала именно мама.

Через полчаса вдали вспыхнули фары. Мы спрятались. Машина припарковалась. Никто ее не преследовал. Мама вышла на пляж, сама в огромном, не по размеру, кардигане, а еще несла одеяло и сумку. Мы выбрались из укрытия, и мама увидела меня. Ее лицо сморщилось от слез, она бросилась ко мне, широко раскинув руки, и я запуталась в этом просторном кардигане, ощутила тепло ее тела. Я словно в кокон увернулась и в этом безопасном коконе могла снова дышать, выплакаться, прийти в себя.

– Мама, это Кэррик! – еле выговорила я.

– О Кэррик! – Она вновь взметнула крылья кардигана и втянула в кокон Кэррика целиком, все шесть футов. Обе стороны моей жизни наконец-то совпали.

– Я привезла поесть, – сказала она. – Вы проголодались?

– Помираем! – дружно ответили мы.

Пока мы заглатывали сэндвичи, она все присматривалась к нам.

– Вкус еще не вернулся?

Я покачала головой. Это не мешало мне пихать в рот кусок за куском.

– Ты только посмотри. – Она отвела волосы с моего лица. – Так повзрослела.

– Прошло всего – сколько? Три недели? – Я засмеялась, потом виновато оглянулась на Кэррика.

Тогда и мама оглянулась на него и, видимо, поняв, что происходит между нами, стала молча его изучать.

Кэррик под ее взглядом постарался жевать медленнее. Глянул было на нее – и тут же отвернулся.

– Ты волосы подстригла. – Я только сейчас заметила ее ежик.

– Мне прежде казалось, это так банально, когда женщина делает короткую стрижку и все хвалят ее отвагу, словно волосы очень важны. Но я была неправа. Мне приходилось отращивать волосы для участия в рекламе шампуней. Отращивать, краситься под блондинку, делать с волосами то, делать с волосами это. Наращивать чаще всего, потому что мы же создаем образ здоровых волос. А здоровые, красивые, идеальные волосы – это много, много волос. Как мне это надоело. Я взяла и побрила полголовы, когда меня пригласили на новоселье к Кэнди Креван.

– Это я помню.

– После твоего побега я покрасилась в розовый, но вышел кошмар – бабушка Барби. И тогда я разделалась с ними. Нам внушают, что длинные волосы женственны, это идеально для пляжа, волосы на курортный сезон. Я их всех послала куда подальше.

Мы с Кэрриком расхохотались.

– Ты научилась выражаться не хуже Джунипер.

– Твой папа уж и не знает, что думать, – улыбнулась она. – Но ему, пожалуй, нравится.