В любой другой день она бы раздулась от гордости. Подумать только, наконец-то ей достало мудрости и зрелости оценить бриллиант чистой воды, то бишь Фредди, в то время как все вокруг, и мужчины, и женщины, по-прежнему не могли отделить зерна от плевел. На сегодня ее мудрость и зрелость как никогда давали о себе знать. Джиджи была не просто подавлена – она чувствовала себя низкой и подлой. Но она не могла в этом сознаться. Фредди искал у нее поддержки и совета. Сейчас не время падать с пьедестала, на который он ее вознес.

– Вовсе нет. Я знаю наверняка, что мисс Карлайл очень высокого о тебе мнения.

Мисс Карлайл была влюблена в Фредди. Она гордо хранила свою тайну, но Джиджи ей провести не удалось. В обычных обстоятельствах маркиза не стала бы говорить Фредди о таких вещах, но обстоятельства были далеко не обычными, и чувство вины пересилило в ней собственнический инстинкт.

– Анжелика? Правда? А в детстве она смеялась надо мной всякий раз, когда я падал с пони или выкидывал еще какой-нибудь номер. И все время называла меня болваном.

– С возрастом люди меняются, – сказала Джиджи. – В один прекрасный момент мы начинаем ценить доброту и постоянство превыше всего. А в этом отношении, Фредди, тебе нет равных.

Фредди расплылся в улыбке.

– Раз ты так говоришь, значит, так оно и есть. В последнее время Анжелике нездоровится. Я намеревался послать ей бутылочку чего-нибудь укрепляющего, но теперь думаю доставить подарок лично. Заодно и поинтересуюсь, не поумнел ли я за последние годы.

Тут пробили часы на каминной полке, Фредди беспокойно заерзал. Обычно его визиты растягивались на полчаса, а то и больше, но с приездом Камдена все изменилось.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он, поднимаясь. – Хотя мне очень не хочется уходить.

Маркиза тоже встала.

– Ах, Фредди, дорогой, как я мечтаю, чтобы… Впрочем, какая разница?..

Фредди взял ее за руки и заглянул ей в глаза.

– У тебя точно все хорошо? Ты уверена?

Нет, у нее далеко не все хорошо. Ей плохо и одиноко. Она в ужасе от самой себя. Она затеяла опасную игру, в которой придется лгать. Придется лгать всем. А ей-то казалось, что она больше не станет жульничать и лицемерить.

Но ради любимого Джиджи изобразила лучезарную улыбку.

– Не-тревожься, милый. Помнишь, что ты сам говорил? Ничто не может выбить меня из колеи. Ничто.


Лангфорд Фицуильям, герцог Перрин, вышел на ежедневную пятимильную прогулку на полчаса раньше обычного. Ему нравилось иногда вести себя непредсказуемо, поскольку в настоящее время его жизнь была столь же интересна, как воскресная проповедь викария средней руки. Но его это вполне устраивало. Ученому необходимы покой и тишина, чтобы с головой уйти в изучение преданий о Гомере и героических сражений у стен Илиона.

Во время прогулок герцогу приглянулось одно место – коттедж, расположенный в двух с четвертью милях от парадной двери его дома. Сам коттедж не отличался оригинальностью: два этажа, белые стены, красная отделка. Но прилегавший к нему сад был достоин сонета, а то и торжественной оды.

Палисадник пестрел розами. Но не теми розами с тугими бутонами, которые встречались на каждом шагу, а розами с бесстыдно раскрывшимися лепестками. Розовые кусты клонились к земле под тяжестью огромных, пышных цветков, которые свешивались с подпорок, радуя глаз всеми оттенками красного – от нежно-розового, как девственный румянец, до багрового, как щеки здоровой и веселой простолюдинки.

Однако сад этот окружала живая изгородь, из-за которой виднелся только конек крыши, судя по всему, венчавшей огромную оранжерею. Герцогу очень хотелось осмотреть замечательный сад, но он не желал сводить знакомство с обитателями коттеджа и поэтому выжидал удобный момент. Рано или поздно наступит тот день, когда садовник, подровняв изгородь, забудет убрать лестницу. Возможно, заглядывать в чужой сад не следовало, но очень уж хотелось. Да и чем он рисковал? Что хозяева могли ему сделать? Натравить на него констебля? Герцог Перрин прекрасно знал: человек с его положением в обществе мог очень многое себе позволить. В конце концов, он ведь не собирался никого убивать, просто хотел удовлетворить свое любопытство.

Как ни странно, заветная лестница оказалась на месте, правда, опиралась она не на живую изгородь. Вместо этого ее приставили к вязу, росшему напротив сада. На лестнице, спиной к нему, стояла женщина, облаченная в модное платье, которое до смешного не подходило для лазанья по лестницам.

Женщина отчитывала котенка, которого пыталась водрузить на соседнюю ветку.

– Как тебе не стыдно, Гектор? В твоих жилах течет кровь могучих львов саванны! Ты их позоришь! Ну-ка, сиди на месте, а потом тебя обязательно спасут.

Но котенок упрямился. Стоило ей убрать руки, как он тут же прыгнул ей на грудь.

– Ну уж нет, Гектор! – вскричала дама. – Этот номер у тебя не пройдет. Ты не испортишь мой план. Больше ни одна капризная особь мужского пола не станет между моей дочерью и короной с земляничными листьями![3]

Лангфорд насторожился; его одолевало любопытство. Ведь во всей округе он был единственным обладателем короны с земляничными листьями – герцогского головного убора, надеваемого на коронацию монархов. Правда, он понятия не имел, где хранится его корона, но это не имело значения – насколько он знал, в Британии в ближайшее время не предвиделась коронация.

– Слушай меня внимательно, Гектор. – Дама заглянула в глаза котенка. – Слушай и запоминай. Если ты мне не поможешь, в твоей тарелке больше не появится ни рыба, ни печенка. Вообще ничего вкусного не появится. Более того, я приведу в дом собаку и буду кормить ее паштетом из гусиной печенки у тебя на глазах. Собаку, ясно тебе? Грязную дворнягу вроде Креза нашей Джиджи.

Котенок жалобно мяукнул. Но сердце дамы не дрогнуло.

– А теперь иди и сиди смирно.

И на сей раз котенок подчинился. Жалостливо мяукая, он покорно уселся на ветку, а дама, испустив вздох облегчения, спустилась с лестницы. Лангфорд тут же зашагал дальше, постукивая прогулочной тростью по утоптанной дорожке.

Женщина резко обернулась на звук его шагов. Она была красива: черные как смоль волосы, молочно-белая кожа и алые губы – вылитая Белоснежка после двадцати лет счастливой жизни с принцем. Правда, она оказалась старше, чем он предполагал. По голосу и фигуре он дал ей чуть больше тридцати, однако ей было лет сорок, если не больше.

Дама взглянула на герцога, и глаза ее округлились, как золотые гинеи. Но она тут же пришла в себя и, улыбнувшись, проговорила:

– Прошу прощения, сэр. – Сейчас дама совсем не походила на тираншу, только что мучившую беднягу Гектора. – Ужасно неловко вас беспокоить, сэр, но я не могу достать своего котеночка. Он застрял на ветке дерева.

Герцог нахмурился. Он хмурился так грозно, что при виде его насупленных бровей многие спешили ретироваться в другой конец комнаты.

– А конюх или слуга не могут снять вашего звереныша?

Дама со вздохом покачала головой:

– Нет, к сожалению. Я отпустила их до вечера.

Редко встретишь женщину, которая просчитывает все на шаг вперед. Впрочем, если бы его приперли к стенке, он признал бы, что мужчины, которые просчитывают все на шаг вперед, встречаются ничуть не чаще. Герцог еще больше помрачнел, но дама, судя по всему, нисколько не смутилась.

– Сэр, не могли бы вы снять его? – Она снова улыбнулась.

«Восхитительная головоломка, – думал герцог. – Как поступить? Сразить ее грубым отказом или подыграть для разнообразия?»

– Да, разумеется, – кивнул Лангфорд. Действительно, почему бы и нет? В последнее время его жизнь превратилась в сплошные серые будни. К тому же в юности он обожал шарады и живые картины.

Дама с готовностью отступила в сторону; теперь она взирала на него с восторгом и благоговением. Герцог мысленно усмехнулся. Не знай он, что перед ним честолюбивая мамаша, которая приглядела его в мужья для своей дочери, он решил бы, что она сама к нему подбирается.

Герцог поставил ногу на первую, ступеньку лестницы, и шаткая конструкция жалобно скрипнула под его весом. Котенок же перестал мяукать и недоверчиво уставился на незнакомца. Подобравшись к зверьку, Лангфорд схватил его и спустился вниз. Котенок тут же вырвался из его рук и прыгнул на пышную грудь хозяйки.

– Ах, Гектор, – проворковала она, – как же ты меня напугал, негодник! – Гектор, все еще опасавшийся за свое будущее – ведь он не мог остаться без рыбы и печенки! – спорить не стал. – Чем мне вас отблагодарить, сэр? – Дама с улыбкой взглянула на герцога.

– Помогать ближним – великое счастье, – ответил Лангфорд. – Так что не стоит меня благодарить. Желаю всего наилучшего.

– Сообщите хотя бы свой адрес, любезный сэр! – вскричала дама. – Мой повар превосходно готовит земляничный пирог. Я пришлю вам на пробу.

– Благодарю вас, но я не очень люблю землянику.

– Тогда вишневый.

– Терпеть не могу вишню. – «Интересно, как далеко она зайдет?» – думал Лангфорд.

Дама взглянула на него в растерянности, но тут же вновь заговорила:

– Знаете, а у меня припасен ящичек кларета «Шато Лафит» урожая сорок шестого года.

От такого угощения трудно было отказаться. Лангфорд еще в юности пристрастился к хорошим винам. А в сорок шестом году «Шато Лафит» уродилось исключительное. К сожалению, он допил свою последнюю бутылку три года назад.

Герцог с любопытством взглянул на собеседницу. Она жила в довольно скромном коттедже, но была, судя по всему, весьма состоятельной особой. Кроме того, было очевидно, что она решила во что бы то ни стало осуществить свой план, то есть женить его на своей дочери.

– Или к вину вы тоже равнодушны? – Она взглянула на него с виноватой улыбкой.

Тут Лангфорд наконец сдался:

– Я живу в Ладлоу-Корте.

Правая рука дамы оторвалась от котенка, описала в воздухе дугу и – шлеп! – растопыренной пятерней опустилась на грудь; этот жест во все времена обозначал растерянность и восторг.

– Ну конечно!.. О Боже! Вы ведь… Боже правый!

Но все же дама не стала падать в обморок, а просто присела в изящнейшем реверансе.

– Ваша светлость, я распоряжусь, чтобы вино доставили в Ладлоу-Корт перед обедом.

Когда она выпрямилась, герцога внезапно охватило чувство, что он видел ее раньше. Видел, когда мир был моложе. Или по крайней мере он сам. Тотчас же отогнав эту мысль, он коротко кивнул:

– До свидания…

– Миссис Роуленд, – подсказала дама, хотя герцог так и не выразил желания узнать ее имя. – До свидания, ваша светлость.

Роуленд? Лангфорду вдруг показалось, что он где-то слышал это имя. Но где именно? И когда? Распрощавшись с миссис Роуленд, герцог медленно шагал по дорожке, напрягая память, но так ничего и не вспомнил.

Глава 6

Декабрь 1882 года


Мисс Роуленд не перепрыгивала через булыжники. Она их разбрасывала. Рыхлый коричневатый лед сковал берега ручья, но между ледяными глыбами по-прежнему змеилась тонкая струйка воды. Вот туда Джиджи и кидала камни. Плюх! Плюх! Плюх! Она бросала их как придется: иногда в воду один за другим летели десяток булыжников, иногда же между всплесками проходила минута, а то и больше. Этим она словно кричала о состоянии своей души, в которой тревога сменялась длительными раздумьями, а те, в свою очередь, вытеснялись новым приступом беспокойства.

Когда поблизости больше не осталось камней, девушка уселась на пень, подтянув колено к груди и упершись в него подбородком. Полы темно-синего плаща трепетали вокруг ее лодыжек под резкими порывами ветра.

Со своего места на вершине холма по ту сторону ручья Камден не видел ее лица – его скрывали поля шляпки. Но он чувствовал исходившее от нее одиночество, и ее грусть эхом отзывалась в его сердце.

С недавних пор он не мог думать ни о чем, кроме мисс Роуленд.

Несколько лет назад он начал ухаживать за Теодорой (которую не видел вот уже полтора года и которая никак не могла решить, нужен он ей или нет) и с тех пор успел привыкнуть к тому, что его на каждом шагу преследовали соблазны. По вполне понятной причине молодой человек приятной наружности, воздерживающийся от плотских удовольствий, был для определенного сорта женщин словно крепкий орешек, который непременно надо расколоть. Такие женщины встречались во всех сословиях и во всех столицах Европы. Получай он по франку, марке или рублю за каждое непристойное предложение, которое ему делали, мог бы сейчас удалиться в деревню и зажить жизнью состоятельного сквайра.

Камден отвергал подобные предложения, пуская в ход либо деликатность, либо изобретательность – смотря по обстоятельствам. Честный человек не станет кричать на каждом углу о любви к одной-единственной и одновременно привечать в своей постели толпы других женщин.

Ему было нелегко, но он справлялся. Выручали постоянные дела. Помогало и то, что ни нравственные, ни философские соображения не мешали ему в одиночестве снимать напряжение плоти. Помогало также усердное изучение выбранной профессии – термодинамические уравнения и сложные вычисления неплохо отвлекали от женских ягодиц и грудей.