— Отвезите меня на Бейкер-стрит, — сказала Чесс извозчику.

— Куда, мадам?

— На Бейкер-стрит, — повторила Чесс. — К дому номер 221В.

Осторожно подбирая слова, кучер объяснил, что мистер Холмс — лицо вымышленное.

Чесс рассмеялась.

— Я знаю. К тому же он умер. Но мне все равно хочется побывать на Бейкер-стрит.

Пока экипаж медленно пробирался сквозь туман, Чесс смотрела в окно. Из него внезапно возникали и тут же исчезали то лицо, то лошадь, то почтовый ящик, то фонарный столб. Все звуки были приглушены и искажены. Один раз до Чесс донеслось чье-то пение, другой раз — плач.

Все это было очень странно и — прекрасно.

Она обошла вокруг квартала, где должен был находиться дом, в котором обитал Холмс. Входа в него она не обнаружила, ведь на самом деле такой дом не существовал. Впрочем, таблички с номерами домов вообще не были видны из-за пелены тумана. А вдруг в одном из них все-таки находится комната, где великий сыщик держит свою картотеку и научные приборы? В этой клубящейся серой мгле можно вообразить себе все.

Чесс приходилось все время касаться кончиками пальцев каменной стены — иначе она бы тотчас заблудилась, как ее предупреждал обеспокоенный кучер. Она продвигалась вперед не быстрее улитки. Когда на ее пути оказалось выступающее крыльцо, ей пришлось обойти его, постоянно ощущая ногой нижнюю ступеньку, чтобы вновь добраться до более надежной опоры — стены дома.

Это было восхитительное приключение.

* * *

— Я беспокоился, как бы ты не заблудилась, — сказал Нэйт, когда она вернулась в гостиницу.

— Я действительно заблудилась и блуждала не меньше часа, — ответила Чесс, — но только нарочно.

И она рассказала ему о невидимых домах на Бейкер-стрит.

— А я едва не свалился в реку, — смеясь, заметил Нэйт. — Думал, что все еще иду по Стрэнду, а оказалось, что я на какой-то улице, перпендикулярной ему. Если бы какой-то мальчишка-карманник не попытался увести мой кошелек, я бы сейчас кормил рыб. Когда он сшиб меня с ног, я смог заглянуть под пелену тумана. Внизу он вроде как колышется, то подымаясь, то опускаясь.

— Жаль, я этого не знала. Я бы могла нагибаться и смотреть, где я нахожусь.

— Хочешь, попробуем вместе?

— О, да!

Они вышли в сад отеля, взялись за руки и, спотыкаясь в тумане, направились в сторону набережной.

— Смотри, он редеет, — огорченно сказала Чесс. — Уже видны лоскутки неба.

— Тогда быстрее ложись, пока он еще не рассеялся. Говорят, летом такие туманы — большая редкость.

Чесс опустилась на колени и растянулась на посыпанной гравием дорожке. Ее нос почти касался гвоздик, растущих у бордюра, и она чувствовала их приятный, пряный аромат.

Полежав с минуту, она почувствовала, как Нэйтен приподнимает ее за плечи.

— Вставай, а то кто-нибудь увидит тебя и вызовет «скорую помощь». Туман быстро тает.

Чесс неохотно встала. У нее уже много-много лет не было случая так отлично развлечься, и она никогда прежде не замечала, как прихотливо красивы маленькие розовые цветки гвоздик.

Они поужинали у себя в номере. Нэйт сказал, что ему неохота натягивать фрачную пару, и Чесс согласилась. Ей тоже не хотелось переодеваться в вечерний туалет.

Куда приятнее побыть в платье, которое она надела к чаю, и в нетугом домашнем корсете.

После ужина они занялись чтением. Нэйт просматривал пачку отчетов, присланных с его фабрик, а Чесс начала читать корректуру романа Джорджа дю Морье, которую ей дал Рэндал. Она вспомнила, как его пальцы соприкоснулись с ее пальцами, когда он вложил листы корректуры в ее руки, и ее бросило в жар и трепет. Скоро он вернется к ней.

Роман был о парижской богеме. Вскоре Чесс так увлеклась им, что забыла обо всем. Героиней романа была молодая натурщица по имени Трилби. Жизнь она вела самую скандальную: позировала голой, ругалась, спала с несколькими мужчинами, нисколько этого не стыдясь, и курила сигареты.

Чесс оторвалась от чтения, чтобы сообщить Нэйтену о пристрастии Трилби к табаку.

— Возможно, все женщины легкого поведения курят. Пошли кого-нибудь в ту часть города, где они обитают, чтобы узнать наверняка. Если окажется, что это действительно так, ты сможешь продавать там много сигарет.

Нэйтен пробормотал в ответ что-то уклончивое и перевернул страницу. Он знал, что некоторые проститутки курят. Он несколько раз посещал один рекомендованный ему дом терпимости, но при этом требовал, чтобы его обслуживали некурящие жрицы любви. Он терпеть не мог запах табака.

Нэйт отправился спать, а Чесс продолжала читать до поздней ночи, увлеченная образом Свенгали, безумного учителя музыки и соблазнителя женщин, который загипнотизировал бедную Трилби и сделал ее своей рабой.

Он также сделал ее величайшей певицей Европы. Под воздействием его чар она обрела такой красивый и чистый голос, что публика готова была целовать ее ноги, всегда босые.

Чесс одну за другой читала длинные колонки текста, напечатанные на дешевой бумаге. Прочитанные страницы она роняла на пол возле своего кресла, и там уже скопилась большая груда лежащих в беспорядке бумажных листков, когда со Свенгали вдруг случился сердечный приступ и он умер за кулисами концертного зала в Лондоне. И в этот же миг Трилби, певшая на сцене, потеряла голос. Чесс ощутила сладкий трепет, и взялась за новую страницу.

Она растроганно плакала, читая о том, как Трилби опускалась все ниже и ниже, а затем, раскаявшись, пришла к спасению.

Читающаяся на одном дыхании сцена смерти, в которой к Трилби возвращался голос и она умирала во время пения, заставила Чесс разрыдаться в голос.

«Какая прекрасная и безнравственная книга», — подумала она. Она сложила листки в аккуратную стопку, решив взять их с собой в Америку и подарить Джеймсу Дайку. Он, конечно, ни за что не станет продавать такую книгу в своем магазине. Да и ей, пожалуй, не стоит давать ее читать членам стэндишского литературного кружка. Чесс захихикала над этой мыслью и легла спать. Она чувствовала себя так, словно и сама каким-то боком причастна к миру богемы. Ведь она знакома с человеком, который сочинил «Трилби». Правда, с виду он вовсе не походил на представителя богемы.

* * *

В понедельник газеты вышли с огромными заголовками:

«УБИТ ПРЕЗИДЕНТ ФРАНЦИИ» и «У ПРИНЦА УЭЛЬСКОГО РОДИЛСЯ ВНУК». Берти стал дедушкой, а количество гвардейцев, охраняющих Букингемский дворец, заметно увеличилось.

Чесс очень нравилась торжественная церемония смены караула у дворца. Иногда она специально уходила от Рэндала в такое время, чтобы полюбоваться ею на обратном пути в «Савой». Но сегодня она не была у Рэндала. Он еще не вернулся из Виндзора.

Он, однако, прислал Чесс записку, в которой сообщил, что вернется только после полудня. Зато другая содержавшаяся в записке новость была так хороша, что тут же подняла ее упавшее было настроение.

Одной из гостей в том загородном доме, куда был приглашен Стэндиш, оказалась Дейзи Полинджер, та самая дама, которая, как говорили, желала сбыть с рук кучу старомодной мебели, доставшейся ей в наследство. В своей записке Стэндиш сообщал имя и адрес поверенного, управляющего завещанным имуществом. У этого поверенного, мистера Эдерли, имелись ключи от дома, в котором хранилась мебель, и он был готов показать ее Чесс в любое удобное для нее время.

Чесс досмотрела церемонию смены караула до конца, и когда последние ряды гвардейцев, марширующих в свои казармы, скрылись из вида, велела кучеру отвезти ее в контору мистера Эдерли на Бонд-стрит.

Мистер Эдерли был хрупкий пожилой джентльмен с тихим, шепчущим голосом и учтивыми манерами. Он напомнил Чесс ее деда, хотя Огастес Стэндиш всегда предпочитал кричать, а не шептать. Старый поверенный почувствовал ее симпатию и ответил ей тем же.

— Надеюсь, что такая леди, как вы, миссис Ричардсон, сумеет найти достойное место для сокровищ покойной леди Элизабет. Она бы очень огорчилась, если бы увидела, как мало мисс Полинджер, ее внучатая племянница, ценит ее наследство.

Чесс надеялась, что мебель леди Элизабет не слишком ужасна. Впрочем, даже если и так, она все равно ее купит, чтобы не навлекать на себя неодобрения мистера Эдерли.

* * *

Дом леди Элизабет находился на площади Рассел, в районе, который уже много лет как вышел из моды. Это было прямоугольное здание, построенное просто, без затей, в георгианском стиле, и окруженное квадратным садом, который давным-давно заполонили сорняки. Кирпичная стена, отделяющая сад от тротуара, покосилась и частично разрушилась.

Парадная дверь состояла из двух массивных створок, разделенных на четыре филенки. Над дверью блестело большое изящное веерообразное окно.

Чесс старалась не тешить себя чересчур большими надеждами.

Вход в дом леди Элизабет напомнил ей Хэрфилдс.

Мистер Эдерли не смог сам повернуть в замке огромный железный ключ, и ей пришлось помочь ему. Створки протестующе заскрипели и распахнулись.

И Чесс вдруг увидела перед собою дом своего детства. Просторная передняя была вся покрыта толстым слоем пыли, но из пыльного полумрака грациозно подымалась вверх легкая витая лестница. А из слухового окна, расположенного под самой крышей, лился радужный поток света.

Чесс тихо заплакала.

— Мистер Эдерли, — проговорила она сквозь слезы, — когда я была маленькая, я жила в точно таком же доме. Вы позволите мне посидеть на нижней ступеньке этой лестницы и повспоминать?

Он был тронут ее слезами.

— Конечно, дитя мое, держите у себя ключ сколько хотите. А когда осмотрите все, что вам нужно, вернете его мне.

И он удалился, ковыляя по разбитым плитам дорожки.

Чесс бродила по старому дому, пока не наступили сумерки. Она забыла и про Нэйта, и про Рэндала, и про Лондон. Сейчас ее окружали тени, порожденные памятью ее сердца; она видела свою семью и ту маленькую девочку, которой была много лет назад.

Дом был меньше и выглядел строже, чем Хэрфилдс. Но затененные шторами комнаты с высокими потолками создавали то же ощущение простора и гармоничной сдержанности. Чесс подумала о своем недавнем прошлом и удивилась: как люди, в том числе и она сама, могут отдаваться горячке приобретательства, пренебрегая истинными ценностями, такими, как красота и покой. И как могла она, рожденная и выросшая в Хэрфилдсе, пасть так низко, что запретные утехи плоти стали значить для нее больше, чем честь, порядочность и ее брачные обеты.

Неужели двое ее красивых старших братьев были такими же, как Рэндал — опытными соблазнителями, неотразимыми любовниками чужих жен? Неужели и ее мать изменяла отцу с кем-то из мужчин, которые вздыхали по ней? Почему все принимали как должное, что ее отец и дед приживали незаконных детей от своих беззащитных рабынь?

Неужто миром действительно правит похоть? А раз так, неужели вся эта окружающая ее гармония — не более чем подделка, имитация разумного порядка вещей, которого на самом деле не существует?

«В тебе воплощено то, чего я хочу, — сказала она тихому, пропыленному дому. — Умиротворение и красота… И вместе с тем я знаю: стоит Рэндалу прикоснуться ко мне, и я сделаюсь его покорной рабой и останусь ею до тех пор, пока он не перестанет меня желать. И в его объятиях я познаю не умиротворение, а неистовую страсть и еще более неистовое ее утоление».

Заперев за собою тяжелые двери, она ощутила еще большее смятение. Но теперь она знала, что нашла идеал, к которому стоит стремиться, пусть даже он для нее и недосягаем.

— Спасибо, что разрешили мне походить по дому, — сказала она старому поверенному. — Я с удовольствием куплю все, что мисс Полинджер согласится мне продать.

* * *

— Нэйтен, я наконец нашла мебель для Хэрфилдса! — торжествующе объявила Чесс.

— Отличная новость. Я хочу услышать все подробности. Но мы должны идти на этот проклятый званый обед, ты ведь приняла приглашение, и мы уже опаздываем. Твоя горничная уже целый час не находит себе места, потому что не знает, какое из твоих вечерних платьев надо готовить.

— Ох, я совсем забыла. Ну, ничего, я быстро.

Нэйт подождал, пока они сели в ландо и тронулись в путь, и только тогда сообщил ей свою новость.

— Знаешь, Чесс, сегодня Апчерч наконец-то подписал договор. А остальные подпишутся еще до конца недели.

Он шумно вздохнул, набрав полные легкие воздуха, и медленно, с расстановкой выдохнул.

— Все, дело сделано. Я побил Бака Дьюка.

— Нэйт, это чудесно! Как мы будем это праздновать? Надо будет запустить римские свечи[51].

— Чтобы выразить всю силу моих чувств, понадобятся не римские свечи, а вулканы. А поскольку их у нас нет, мы просто тайком от всех провозгласим тост за наш успех и выпьем шампанского наших хозяев. Между прочим, за последнее время я очень пристрастился к шампанскому.