— Я думала, что обычно сам пациент вводит себе морфин при необходимости.

Теперь он растерялся: она ясно это увидела.

— Простите, но этого мы не можем позволить.

— Почему? — очень тихо спросила она.

— Потому что речь идет о попытке самоубийства. Мы просто не имеем права идти на такой риск. Потенциальный самоубийца вполне способен накачать себя морфием, и тогда уже ничто не сможет вернуть его назад.

Она отвела глаза к окну, за которым так весело сияло солнце.

— Все это было вечером. Какой сегодня день? Вернее, время дня?

— Позднее утро четверга. Вы то приходили в себя, то снова уплывали. Авария случилась вчера вечером.

— Так много времени упущено.

— Все будет хорошо, миссис Фрейзер.

— Будет ли? — обронила она, закрывая глаза.


Доктор Рассел Розетти остановился в дверях и оглядел молодую женщину, неподвижно лежавшую на узкой больничной койке. Похожа на принцессу, которая поцеловала не ту лягушку и жестоко за это пострадала. В светлых спутавшихся волосах запеклась кровь. Лоб пересекала повязка. Она была худа, неестественно худа… Интересно, о чем она думает прямо сейчас, именно в этот момент?

Доктор Тед Ларч, хирург, удаливший ей селезенку, утверждал, что она ничего не помнит об аварии. Кроме того, он добавил, что не думает, будто она пыталась покончить с собой. Слишком уж она приземленная, по его мнению. Тупица.

Но Тед был известным романтиком — огромная редкость для хирурга. Ну разумеется, она пыталась покончить с собой. Снова. Уж это точно. Классический случай.

— Миссис Фрейзер!

Лили медленно повернулась на звук довольно высокого голоса, который, как она предположила, может легко превратиться в визг, если что-то придется не по душе его обладателю, — голоса, который пытался звучать ободряюще, более того — располагающе, что, однако, мало ему удавалось.

Она ничего не ответила, только посмотрела на высокого, грузного, одетого в темно-серый костюм мужчину, с гривой вьющихся волос, двойным подбородком, очень белыми пальцами. Он подошел к постели. Вплотную.

— Кто вы?

— Доктор Розетти. Доктор Ларч передал вам, что я должен прийти?

— Вы психиатр?

— Да.

— Передал, но я не хочу вас видеть. Нет причин.

«Сопротивление», — подумал он. Превосходно. Надоели ему угнетаемые депрессией пациенты, чуть что начинавшие рыдать, впадавшие в истерику, искренне жалевшие себя, тянувшие руки за таблетками. И хотя Теннисон сказал ему, что Лили вовсе не такая, Рассела этим не убедишь.

— Но, думаю, — вкрадчиво заметил он, — вы во мне нуждаетесь. Иначе не влепили бы машину в дерево.

Влепила? Нет, тут что-то не так.

— Дорога в Ферндейл очень опасна, — возразила она. — Вы когда-нибудь ездили по ней вечером?

— Разумеется.

— Тогда вы знаете, что вести машину нужно крайне осторожно.

— Конечно. Однако при этом никогда не врезался в деревья. В данный момент дерево осматривают служащие лесного хозяйства, чтобы определить степень повреждения.

— Что же, если оно лишилось коры, то и я не совсем цела. А сейчас прошу вас уйти, доктор Розетти.

Но вместо того чтобы послушаться, он придвинул стул, сел, скрестил ноги и сплел пухлые пальцы. Она сразу возненавидела эти противно-мягкие, жирные лапы, но не могла отвести от них глаз.

— Прошу уделить мне минуту, миссис Фрейзер. Не возражаете, если я буду звать вас «Лили»?

— Возражаю. Я не знаю вас. Убирайтесь.

Он подался вперед и попытался взять ее за руку, но Лили дернулась и поспешно спрятала руку под одеяло.

— Вам бы следовало быть покладистее, Лили…

— Миссис Фрейзер.

Доктор нахмурился. Обычно женщины… все и всегда… любят, когда их называют по имени. Это позволяет им видеть в нем исповедника, которому они могут довериться. А заодно и делает их более открытыми, уязвимыми.

— Впервые вы пытались убить себя семь месяцев назад, после смерти вашего ребенка, — начал он.

— Она не просто умерла. Мчавшаяся по дороге машина сбила ее и отбросила на двадцать футов, в канаву. Кто-то хладнокровно ее убил.

— И вы винили себя.

— У вас есть дети?

— Да.

— Если бы ваш ребенок погиб и вас в это время не было бы рядом, неужели вы бы тоже не винили себя?

— Только в том случае, если бы сам сидел за рулем той машины.

— А ваша жена? Она не винила бы себя?

Перед глазами Рассела встало лицо Элейн. Он нахмурился.

— Возможно, нет. Только залила бы все слезами. Она очень слабохарактерна. И зависима. Но речь идет не о ней.

Речь идет не о ней. Скоро, очень скоро он, благодарение Богу, избавится от Элейн.

— А о чем?

— Вы терзались угрызениями совести так сильно, что проглотили целый пузырек снотворного. И не войди ваша экономка вовремя в спальню, вас бы уже на свете не было.

— Так мне объяснили, — пробормотала она и могла бы в этот момент поклясться, что во рту появился тот же вкус, как тогда, после того как она в первый раз проснулась в больнице, сбитая с толку, слабая, обессиленная до того, что не могла руки поднять.

— Вы не помните, как глотали таблетки?

— Н-нет…

— А теперь не помните, как направили машину на дерево. Шериф определил, что вы ехали со скоростью шестьдесят миль в час, а может, и быстрее. Вам очень повезло, миссис Фрейзер. Из-за поворота как раз показалась еще одна машина. Водитель видел, как вы столкнулись с деревом, и вызвал «скорую».

— Вы, случайно, не знаете, кто он? Я бы хотела его поблагодарить.

— Не думаю, что это сейчас так важно, миссис Фрейзер.

— В таком случае что именно так важно? Кстати, а как вас зовут?

— Рассел. Доктор Рассел Розетти.

— Прелестная аллитерация, Рассел.

— Вам лучше обращаться ко мне «доктор Розетти», — процедил он.

Лили заметила, как дернулись его толстые пальцы-червяки, и гадливо поморщилась. Кажется, ей удалось его разозлить. Он считает, что она заходит слишком далеко. Что же, так оно и есть, Но ей все равно. Уж очень она устала. Так устала. И хотела одного: закрыть глаза и позволить морфию хоть ненадолго заглушить боль.

— Проваливайте, доктор Розетти. Он не двигался с места.

Тогда Лили отвернула голову и впала в полубессознательное состояние. Даже не слышала, когда он ушел. Правда, до нее донесся стук закрывшейся двери.

Когда, минут через пять, появился раскрасневшийся доктор Ларч, Лили сумела приоткрыть один глаз и прошептать:

— Доктор Розетти — невежественный осел, который считает, что я обязана слушать его покровительственные изречения. И у него жирные руки. Пожалуйста, я не желаю больше видеть его!

— Он считает, что вы в не слишком хорошей форме.

— Напротив. Я в прекрасной форме, чего не могу сказать о нем. Ему давно пора вспомнить о тренажерном зале.

Доктор Ларч, не сдержавшись, рассмеялся.

— Он сказал также, что ваши грубость и настороженность — верные признаки того, что вы перевозбуждены, нервничаете и отчаянно нуждаетесь в помощи.

— Ну разумеется, перевозбуждена, особенно при такой дозе морфина. Настолько, что сейчас засну.

— Ваш муж приехал.

Она не хотела встречаться с Теннисоном. Его голос, такой звучный и уверенный, неприятно напоминал голос доктора Розетти, словно оба, специализируясь в психиатрии, посещали одного преподавателя дикции.

Итак, начнем лингафонный курс постановки голоса…

Нет, если она больше не увидит в глаза ни того ни другого, наверное, умрет самой счастливой женщиной на земле.

Но на пороге уже торчал ее муж, которого она умудрялась выносить целых одиннадцать бесконечных месяцев. Бледный, густые брови сдвинуты, руки сложены на груди. До чего же красив и представителен: высокий, мускулистый, со светлыми вьющимися волосами, не то что лысина доктора Ларча! Он, как всегда, был в очках-консервах, делавших его неотразимым, и сейчас нервно сдвинул их на лоб, почти ребяческим жестом, который она находила весьма милым… когда впервые познакомилась с будущим мужем.

— Лили?

— Что? — пробормотала она, страстно желая, чтобы он так и остался на месте. Доктор Ларч выпрямился и обернулся к нему.

— Доктор Фрейзер, как я уже говорил, ваша жена скоро поправится и все будет как прежде, но сейчас ей нужно отдохнуть. Могу дать вам всего несколько минут.

— Я очень измучена, Теннисом, — подтвердила она, ненавидя свой слегка дрожащий голос. — Не могли бы мы поговорить позже?

— О нет! — возразил он и стал молча ждать, пока доктор Ларч покинет комнату. Тот нерешительно удалился. Вид у него был встревоженный. Интересно почему?

Теннисон закрыл дверь, снова помолчал, изучая ее, и, наконец, подошел к кровати. Как ни противилась Лили, он все же вытащил ее руку из-под одеяла и несколько минут растирал ладонь, прежде чем грустно спросить:

— Почему ты сделала это, Лили? Почему?

Какой трагизм! Можно подумать, для нее все кончено.

Нет, она, конечно, преувеличивает. И все потому, что мысли путаются.

— Я не знаю, делала ли что-то вообще, Теннисон. Видишь ли, я ничего не помню.

Он отмахнулся, словно отклоняя ее жалкие доводы. Сильные, мужественные руки…

— Я знаю, и мне очень жаль. Послушай, Лили, может, это действительно был несчастный случай. Ты потеряла управление и врезалась в дерево. Одна из медсестер говорила, что Управление лесного хозяйства уже выслало своего служащего — проверить, какой ущерб нанесен дереву.

— Доктор Розетта уже сказал мне. Бедное дерево.

— Это не смешно, Лили. Так вот, ты пробудешь здесь два-три дня, пока врачи не убедятся, что твое тело функционирует нормально. Мне хотелось бы, чтобы ты поговорила с доктором Розетта. Он здесь недавно, но пользуется превосходной репутацией.

— Я уже видела его. И больше не желаю.

Его голос мгновенно изменился, стал еще мягче, нежнее. В своем обычном состоянии Лили непременно бы расплакалась, сжалась, потребовала бы, чтобы ее утешали, уверяли, что бука ушел и больше не вернется. Но не сейчас. Возможно, под действием морфина она слегка «поплыла» и потеряла связь с действительностью. Но зато остро ощущала свою силу и превосходство, хотя это, разумеется, было чистейшей воды иллюзией.

— Поскольку ты ничего не помнишь, Лили, признай, было бы весьма благоразумным учесть все случайности. Я настаиваю, чтобы ты проконсультировалась с доктором.

— Мне он не понравился, Теннисон. Как я буду консультироваться с тем, кого терпеть не могу?

— Или ты сделаешь как велено, Лили, или, боюсь, нам придется подумать о лечебнице.

— Вот как? Нам? Какого же рода эта лечебница, хотела бы я знать?

Почему она не боится этого слова, рождающего сонмы ужасных образов?

Но она не боялась. И смело взирала на мужа блестящими от возбуждения глазами.

Какое счастье, что ею колют морфин!

Усталость уже завладевала ею, пытаясь связать по рукам и ногам, пожирая любую возникавшую в мозгу мысль, но в этот момент, а может, и в следующий она способна справиться со всем на свете.

Он больно стиснул ее руку.

— Я ведь тоже психиатр, как и Розетта. Как-то неэтично лечить собственную жену.

— Но ты же прописывал мне элавил.

— Это совсем другое дело. Обычное средство при депрессиях. Нет, я просто не имею права браться за твое лечение. Но ты должна знать: я хочу как лучше, потому что люблю тебя и молюсь, чтобы ты выздоровела. Все время повторяю себе: шаг за шагом. Медленно. Не спеша. Бывали дни, когда я почти верил в твое исцеление, но, очевидно, ошибся. Ты должна встретиться с доктором Розетта, иначе, боюсь, придется назначить экспертизу.

— Прости, Теннисон, но не думаю, что ты на это отважишься. Я вполне способна рассуждать здраво и имею право решать, что со мной будет.

— А это мы еще посмотрим. Лили, прошу, поговори с доктором Розетта. Расскажи о своей боли, смятении, угрызениях совести, о том, что теперь ты начинаешь понимать, к чему привели твои амбиции.

Амбиции? Ее амбиции были настолько непомерны, что из-за них убили дочь?

Ее вдруг охватило желание выяснить все до конца.

— Что именно ты имеешь в виду, Теннисон?

— Ты знаешь… смерть Бет.

Если бы Лили в этот момент сидела, наверняка отшатнулась бы. Как от удара. Да это и был удар. Беспощадный. Сознание собственной вины привычно нахлынуло на нее. Нет, погодите, она этого не допустит! Не позволит этому случиться. Не сейчас. Под всей этой тяжестью, под облаком морфина, она все еще жила, все еще присутствовала, существовала, мечтала снова обрести себя, рисовать комиксы с приключениями Несгибаемого Римуса, третировавшего очередного сослуживца, мечтала…

— Сейчас мне не до споров, Теннисон. Пожалуйста, уходи. Утром мне будет легче.

Нет, утром ей будет чертовски худо, тем более что врачи снизят дозу болеутоляющего. Но теперь она заснет и постарается выздороветь, духовно и телесно.

Лили отвернула голову. Слов для мужа у нее больше не находилось. И если она попробует продолжать, речь будет бессвязной и бессмысленной, что лишь подтвердит его подозрения. Она падала, проваливалась в мягкое чрево кита, где будет тепло и уютно. Подвинься, Иов. У нее не будет кошмаров: об этом позаботились морфиновые грезы.