Позади нас слышится покашливание. Мы оба подпрыгиваем и, повернувшись, смотрим на его маму.

Дрю подходит к ней и наклоняется, чтобы обнять.

— Мама... — его голос срывается.

— Всё хорошо, Дрю. Всё будет хорошо. Только подумай, со мной сегодня произошло три удивительных вещи... хочешь услышать какие? — он отклоняется назад и усмехается.

— Конечно.

— Во-первых, я узнала, что тебя приняли в Колумбийский университет в Нью-Йорке. Я очень горжусь тобой. Ты даже не представляешь как сильно. Во-вторых, я познакомилась с этой прекрасной девушкой, которая украла твоё сердце и сделала тебя счастливым. Ты безоговорочно заслуживаешь любви, и я словами не могу передать, как много для меня значит, что ты нашёл кого-то вроде неё. — Она смотрит на меня и улыбается. — И, в-третьих, я наконец-то получила шанс прожить свою жизнь, создавая прекрасные воспоминания, которые будут стоить того, чтобы их помнить.

Я не могу удержаться и, подойдя к другой стороне кровати, обнимаю её. Она выслушала меня и отнеслась к моим словам достаточно серьёзно, чтобы вспомнить и повторить их.

— Наконец-то я вижу, как две самые важные женщины в моей жизни общаются друг с другом. И не буду лгать. Мне определённо нравится это, хотя и немного странно. — Мы втроём смеёмся, и бедная мама Дрю стонет от боли.

— Где Бо? — спрашивает она.

— Он в приёмной. Они не позволили зайти нам обоим.

— А Мэтт?

— Он ночует у тёти Эллы.

Она вздыхает, и облегчение проносится по её телу.

— Ну что, мой любимый старший сын, как насчёт того, чтобы отвезти эту юную леди домой и немного отдохнуть? Пришли Бо сюда, а с вами я увижусь завтра.

— Хорошо, мам. Люблю тебя. — Дрю наклоняется и нежно обнимает её ещё раз.

— И я люблю вас обоих.

Мои глаза снова наполняются слезами, и я улыбаюсь ей. Наши взгляды встречаются, и она без моих слов знает, как много это значит для меня.

Рука об руку мы с Дрю выходим в приёмную. Бо упирается локтями в колени, а голова покоится на руках. Его ноги подрагивают. От него исходит беспокойство. Он дёргается, когда слышит, как открываются раздвижные двери, и подрывается со своего кресла, когда видит нас. Я резко вдыхаю, когда вижу повреждения на его лице и разорванную одежду. Дрю крепче сжимает мою руку. Это его способ сказать мне, что не надораздувать из мухи слона.

— Она в порядке? — Его взгляд скользит от меня к Дрю в поисках ответов.

— Да. Есть небольшие повреждения, но, честно говоря, мне кажется, она выглядит счастливее, чем я когда-либо видел за долгое время. — Бо делает глубокий вдох и проводит руками по волосам.

— Чувак. Мне кажется, я ждал несколько часов, чтобы услышать это.

— Ты о чём? Я же написала тебе, как только приехала сюда, — говорю ему.

— Знаю, но часть меня думала, что ты, возможно, опустила некоторые детали, потому что не хотела, чтобы я волновался, и в результате я стал беспокоиться ещё больше...

— Бо, остановись! — говорит Дрю. — Ты в любом случае прав. Отправляйся к ней и убедись сам.

— Да, точно. Я, вероятно, проведу остаток ночи здесь.

— Я буду у Элли.

— Хорошо, тогда увидимся завтра.

Они тянутся друг к другу, ударяются кулаками и обнимаются, как могут только два брата. Им повезло друг с другом.

Дрю и я выходим из отделения скорой помощи. Он продолжает держать меня за руку, и мне нравится, что он не хочет отпускать меня.

Находясь с Дрю, я всегда чувствовала за ним преимущество, потому что ему никто и ничто не было нужно. Я знала, что нравлюсь ему и что он хотел проводить со мной время, но по большей части я чувствовала, что наши отношения были односторонними. Я нуждалась в нём гораздо больше, чем он нуждался во мне. Но, возможно, это не так. Возможно, он нуждается во мне так же сильно. Он проделал большую работу, чтобы скрыть это.

Дрю

По дороге домой из больницы мы мало о чём говорим. Я не знаю, что ей сказать, но не могу отпустить её руку. За последние восемь часов мои эмоции переходили от одной крайности к другой. Я был так зол на всё. Я злился на маму за то, что она позволила продолжаться этому так долго. Я злился на Бо, потому что он не остановил отца, пока тот причинял ей боль. Я злился на себя за ту жизнь, которой мне пришлось жить. Это просто не справедливо. Я злился на всех и вся.

Затем, когда гнев рассеялся, меня окутало сокрушительное чувство грусти и вины. Больше всего меня мучает и преследует чувство вины. Так было всегда, я живу с этим каждый день. Случившееся сегодня моя вина. Если бы я просто следовал его плану, то ничего бы этого не произошло. Дело в том, что я не готов отказаться от Элли, и из-за этого пострадали они. Если бы я только ушёл от неё несколько месяцев назад, как должен был. Но это всё равно, что отказаться от воздуха. Вам нужен воздух, чтобы дышать, а мне нужна она.

Элли подъезжает к дому и паркует машину.

— В какой дом хочешь пойти?

— Твой. Но сначала мне нужно захватить кое-какую одежду. Пойдёшь со мной? — Я не собираюсь возвращаться в этот дом. У меня столько ужасных воспоминаний, что я просто хочу переехать к Элли. Вероятно, она позволит мне, если я спрошу её об этом.

Когда мы входим в кухонную дверь, я не могу не сжать её руку сильнее. Разрушенная кухня, беспорядок и кровь, возвращают меня назад к началу дня, и я замираю.

В какой-то момент я отключаюсь, и Элли тянет меня и зовёт по имени, стараясь вернуть обратно. Я не понимаю, что меня всего трясёт, пока не смотрю на неё и не вижу, что она держит обе мои руки.

— Давай, Дрю, давай быстро, хорошо? Хочешь, я схожу за одеждой, и мы встретимся снаружи?

— Нет, я не хочу, чтобы ты была в этом доме одна. Но спасибо за предложение. — Я тяну её за собой вверх по лестнице в свою комнату.

— Странное ощущение. Я никогда не была в твоей комнате до этого. — Она смотрит из окна на свой дом, в то время как я наблюдаю за ней.

— Знаю. Но я никогда не хотел, чтобы ты была частью этой жизни. Прости.

— Не надо. Теперь я гораздо лучше понимаю это.

Моя комната выглядит как комната типичного парня. Я поддерживаю её в чистоте, и здесь полно плавательных принадлежностей. Я вижу, как она сканирует взглядом стены. У меня так много наград и рамок с грамотами, что ей понадобится несколько часов, чтобы прочитать их все. В углу у меня стоит доска для сёрфинга. Она пробегает по ней пальцами. На столе стоит большая керамическая банка, такая же, как у неё, наполненная ракушками и осколками морского стекла. Она берёт её и улыбается. Она знает, что это с нашего первого свидания, и посылает мне взгляд, который говорит, что эта баночка определённо отправится с нами.

— Тренер Блэк упомянул судье Томасу, что каким-то образом отец узнал о содержимом письма. Оно было в моём школьном шкафчике, поэтому, чтобы попытаться выудить правдивую историю о том, как дорогой папаша узнал эту информацию, он добавил ещё одно обвинение в его список преступлений. Федеральный закон гласит, что любая почта, которая была вскрыта, украдена или уничтожена, расценивается как препятствие правосудию и подлежит наказанию. Он сразу же начал давать заднюю и запел, как птица, бросая под расстрел Кэссиди. Видимо, она подслушала нас в коридоре. Она, должно быть, стояла позади меня, и после того, как мы ушли, взломала мой шкафчик и забрала все письма для моего отца.

На лице Элли написаны недоверие и шок. Но тут же их сменяет гнев, делая её лицо красным, и она сжимает челюсть.

— Не понимаю, почему она пошла на такие крайности. Она должна была понимать, что ты узнаешь, как он получил письма. Не могу поверить, что она вломилась в твой шкафчик! Должно быть, она ответственна и за то, что произошло в Пещере. Не понимаю, почему она сделала это, но это действительно может быть только она.

— Я знаю. Тренер Блэк сказал, что к понедельнику мы будем знать больше.

Элли садится на мою кровать, а я хватаю сумку, чтобы упаковать некоторые свои вещи. Знаю, что маме понадобится помощь, когда она вернётся домой, но сейчас я хочу быть только с Элли.

Когда мы возвращаемся к ней домой, я сразу же бросаю сумку у её комода и иду в ванную. Снимаю всю одежду и захожу в душ. Мне нужно смыть с себя видения, воспоминания, эмоции, кровь, пот и грязь. Мне нужно, чтобы вся эта ужасная ночь исчезла. Я больше не хочу носить её следы на себе. Опираюсь обеими руками о стену и наклоняюсь вперёд, позволяя горячей воде смыть с меня всё это.

В какой-то момент я поднимаю глаза и вижу Элли, сидящую на туалетном столике и наблюдающую за мной. Любовь и беспокойство отражаются на её прекрасном лице, но она оставляет меня в покое и даёт некоторое пространство. Это то, что мне сейчас нужно.

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу Бо и маму, лежащую на полу и истекающую кровью. Я не знаю, как стереть этот образ, и мой пульс снова начинает ускоряться. Я чувствую приступ паники, и это уже третий приступ за четыре дня. Я не могу их контролировать, и они заставляют меня чувствовать себя слабым.

Вода отключается, и Элли берёт меня за руку, выводя из душа. Я слежу за каждым её движением. Она проводит полотенцем по моей голове, груди и спине, оборачивает его вокруг моей талии, закрывает крышку унитаза, усаживает меня на него и садится на колени. Я кладу голову ей на плечо. Она держит меня до тех пор, пока дрожь не прекращается, дыхание не приходит в норму, и я становлюсь достаточно спокойным, чтобы встать.

— Пойдём спать, хорошо? — её голос такой мягкий, что звучит почти как шёпот.

— Хорошо. — Я надеваю боксеры и забираюсь в постель.

Она переодевается и присоединяется ко мне под одеялом.

— Я солгал тебе. — Это просто срывается.

— Когда? — Она переворачивается на бок, и мы оказывается лицом друг к другу.

— Татуировка на внутренней части моей руки, означающая «Освобождение» не о том чувстве, что я испытываю, когда плаваю. Это ответ, который я всегда даю людям. На самом деле это означает, что плавание — мой билет отсюда, подальше от него. Когда я смотрю на неё через очки, она напоминает, что мне надо сосредоточиться на плавании ещё больше, стать ещё быстрее и стараться усерднее, потому что я знаю, что несмотря ни на что, если буду выполнять эти вещи, то в один прекрасный день я буду свободным. Я освобожусь от него. Вот почему я сделал эту татуировку именно там.

Слёзы застывают в её глазах.

— Я не знаю, что сказать, — говорит она. — Знаю, что ты ещё многого обо мне не знаешь, но сейчас я не могу ничего придумать. Думаю, что ты официально выиграл этот раунд.

Посылаю ей небольшую улыбку, но знаю, что она видит, как выражение моего лица меняется. Она очень хорошо знакома с этим взглядом.

— Это моя вина, что всё продолжалось так долго. — Чувствую, что признаюсь ей в своих самых больших грехах. Они вот-вот выльются из меня, и я не знаю, смогу ли их остановить.

— Как ты до сих пор можешь в это верить?

— Это правда. Я самый старший и самый сильный из нас четверых. Мне следовало положить всему этому конец много лет назад. — Мои глаза наполняются слезами. Я втягиваю нижнюю губу и кусаю её. Не хочу плакать перед ней. Я никогда не плачу. — Он причинял им боль снова и снова, — шепнул я ей. Слёзы просачивается против моей воли и стекают по лицу.

Выражение её лица даёт мне понять, что её сердце разрывается от боли, которую я испытываю.

Я сжимаю руки в кулаки. Я знаю, как это отключить. Я умею отгораживаться от эмоций и ничего не чувствовать. Это то, что я совершенствовал на протяжении многих лет. Только сейчас это не работает. Она поднимает руку и, убрав прядь волос с моего лба, обхватывает ладонями моё лицо. Одно лишь её прикосновение даёт мне ощущение спокойствия.

— Дрю, почему ты пытаешься взять на себя ответственность за то, что он сделал? Он ужасный, жестокий, больной человек. То, что он делал и говорил, — его действия, которые ты не мог контролировать. Это всё на его совести. Ты и Бо были детьми, его детьми, и он злоупотреблял своей привилегией быть вашим отцом. Ты не можешь отнять у него вину и проецировать её на себя. Ты этого не делал. Это его выбор. Ты не сделал ничего плохого. — Она говорит именно то, что я думал многие годы. Признать, что я мог ошибаться или должен был взглянуть на ситуацию с ним как-то иначе, — непостижимо для меня. Это настолько большая часть того, кем я являюсь и как мыслю.

— Элли, я не защитил их. — Я сильно зажмуриваю глаза. Они горят. Мой подбородок дрожит, и я всасывают воздух через нос. В горле образуется огромный комок, и слёзы всё-таки начинают скатываться по моим щекам. Эта эмоция настолько сильна, что как бы ни старался, я не могу сдерживать её в себе. Я не могу вспомнить, когда плакал в последний раз. Ах, да, могу.

— Но ты защищал. Так много раз, что мы, вероятно, даже не можем их сосчитать. И, честно говоря, вероятно, не имело бы значения, что ты делал в других случаях, потому что он не собирался меняться, и в любом случае нашёл бы способ причинять вам боль.