Даниель. Ладно! Почему же в таком случае вы из года в год твердили вашим студентам, что этот роман донельзя мелкобуржуазен?

Профессор. Потому что и это правда. Но когда идет война, когда подыхаешь от голода и холода, когда люди вокруг тебя мрут как мухи, невольно начинаешь думать, что мелкобуржуазность – это не так уж и плохо.

Даниель. От вас ли я это слышу? Да, мы в самом деле проиграли войну.

Профессор. Вот только не надо снобизма! В конце концов, мелкобуржуазным было мое прочтение «Бала в обсерватории», а сам роман – отнюдь не таков. Это чудесная история первой любви.

Даниель. Не смешите меня! Представляю, как вы скажете студентам на лекции: «Ошибочка вышла, это не буржуазная книга, а чудесная история первой любви». Но этого не произойдет никогда, не так ли? Вы слишком боитесь уронить свое достоинство.

Профессор. И правильно делаю: преподавателю так трудно завоевать доверие студентов. А после подобного признания я потерял бы его раз и навсегда.

Даниель. Да. И потом, очень удобно поливать грязью книгу. Она ведь не может отомстить – этим книги выгодно отличаются от людей. С литературой можно все себе позволить. Вы мне омерзительны, профессор!

Профессор. Извольте, выступите сами с этим разоблачением, если ваша кристальная совесть вам велит! В самом деле, что вам мешает сказать студентам, что вы со мной не согласны, что, по-вашему, это великолепный роман?

Даниель. Что мне мешает? Правда, только и всего. Я не люблю эту книгу. Просто не люблю, и мне не нужно было для этого ваше мнение.

Профессор. Какие же у вас претензии к «Балу в обсерватории»?

Даниель. Глупейшая книжонка!

Профессор. Что же в этой книге глупого?

Даниель (устало вздохнув, садится). Всё.

Профессор. Нет, это слишком легко. Подробнее, пожалуйста. Я жду развернутой критики.

Даниель (пожимает плечами). Ну, не знаю… Вот, скажем, сцена первой встречи на конкурсе импровизации.

Профессор. Что вы имеете против этой сцены? Вряд ли она наивнее сцены вашей первой встречи с Мариной.

Даниель. Это запрещенный прием, профессор! Мы говорим об искусстве! Наша жизнь может не иметь художественной ценности, согласен. Тогда тем более ее должна иметь литература.

Профессор. Вас это очень устраивает, не так ли? Можно жить бездарно – литература все восполнит.

Даниель. Я живу уж точно не бездарнее вас.

Профессор. Откуда вам знать? Вы слепы, Даниель, не вам судить ни мою жизнь, ни эту сцену первой встречи. Случай сводит юношу и девушку на ринге – именно там происходит конкурс импровизации. Не забывайте, что прежде они никогда не виделись. Им по шестнадцать лет, они красивы, и первое чувство между ними зарождается, подумать только, на боксерском ринге. Ну не чудо ли?

Даниель (с улыбкой). Вы умиляете меня, профессор.

Профессор. Не будь вы лицемером, сказали бы то же самое.

Даниель. Смею вам напомнить, что из нас двоих лицемер – вы.

Профессор. Я хотя бы не лицемерю сам с собой. Это важнее. Ну же, будьте раз в жизни искренни! Замысел великолепен! Предлагаемая тема – борьба Иакова с ангелом. Но поскольку и Лариса, и Яромил воспитаны не в русле христианской культуры, им невдомек, что это такое. Поэтому приходится импровизировать вдвойне. Признайте, что это потрясающе!

Даниель. С возрастом вы ударились в лирику, профессор. (Смеется.)

Профессор. Смейтесь, смейтесь, вы сами не знаете, чего вас лишает ваша ирония. Будьте проще, и эта сцена вас заворожит, вы поймете, что готовы все отдать за счастье быть Ларисой или Яромилом в день их первой встречи.

Даниель. Ладно, какая разница! Все равно это не литература! Мы читаем, к примеру, «Александрийский квартет» не потому, что хотим быть Жюстиной или Дарли. Нам интересно другое – мировоззрение. А согласитесь, у Блатека оно ниже плинтуса.

Профессор. И вы еще говорите, что я вас умиляю, голубчик? Воистину, никакая глупость не сравнится с глупостью ученой. Вы что, не понимаете, тупица, что идет война? Веками лучшие умы человечества излагали самые высокие мировоззрения в самых прекрасных книгах. По-вашему, их идеи что-то человечеству дали?

Даниель (закатывая глаза). Вопрос не в этом.

Профессор (вскакивает). В чем же тогда? Какого черта излагать мировоззрение, если миру на него начхать?

Даниель. А вот это наша с вами задача воспитать читателя, чтобы чтение не было пустой тратой времени!

Профессор. Воспитать читателя! Как будто читателя можно воспитать! Вы уже не мальчик, чтобы верить в подобную чушь. Люди что в чтении, что в жизни одинаковы: эгоистичные, жадные до удовольствий и не поддающиеся воспитанию. Писателю следует не сетовать на публику-дуру, а принимать ее такой, какая она есть. Воображать, будто возможно ее изменить, – тем более сейчас, несмотря на войну, верить в это – может только безмозглый романтик, не понимающий Блатека.

Даниель. Если вы правы, то вдвойне виноваты, ибо двадцать лет учили прямо противоположному.

Профессор. Наверное, только отличники вроде вас мне и верили, Даниель. У остальных хватало ума отнестись к моим лекциям критически. И я уверен, сегодня те из них, что еще живы, с наслаждением читают «Бал в обсерватории» именно потому, что я хаял этот роман.

Даниель. Это надо уметь вот так, на голубом глазу, договориться со своей совестью.

Профессор. Я знаю, нечистая совесть сейчас в моде, но как посмотришь, что творится вокруг, скажу я вам, если и есть на мне вина, это такая малость.

Даниель. А вы как будто об этом жалеете.

Профессор. Может быть. Горько сознавать, что от твоей жизни не было ни пользы, ни даже вреда. (Идет к книжным полкам, берет одну из книг. Возвращается, садится на стул и показывает ее Даниелю.) Видите? Мне все еще хочется перечитывать Блатека. Любые аргументы бессильны против желания, поймите же это, наконец.

Даниель. Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания перечитывать «Бал в обсерватории».

Профессор. Не может быть! Да что у вас, вода вместо крови в жилах? Даже если первая встреча вас не тронула, вы не могли остаться равнодушным к самой сцене бала!

Даниель. Она действительно не оставила меня равнодушным: я нахожу ее верхом безвкусицы.

Профессор. Верхом безвкусицы? (Изумленно вытаращив глаза.) Вы спятили!

Даниель. Послушайте, когда пятидесятилетний ловелас соблазняет юную девушку – это банально и в то же время гадко.

Профессор. Ничего подобного! Это старая как мир история!

Даниель. Если так, то тем более банально и гадко!

Профессор. Ну что за тяга к морализаторству? Эстетика этой сцены не могла вас не тронуть.

Даниель. Девочка шестнадцати лет в объятиях пятидесятилетнего хрыча – лично я это эстетичным не нахожу.

Профессор. Что, собственно, вы имеете против пятидесятилетних?

Даниель. А вы как думаете?

Профессор. Хорошо. Что вы имеете против меня лично? (Гордо выпрямляется, скрестив руки на груди.)

Даниель. Несколько минут назад я выяснил, что каждый профессор считает своего ассистента болваном. Делаю вывод, что я в ваших глазах болван. Но не надо держать меня за полного идиота: неужели вы думаете, будто я не знаю, что происходит между вами и Мариной?

Профессор. Не понимаю, о чем вы.

Даниель (со злостью). Бросьте, не отпирайтесь! Я вас видел, представьте себе, когда однажды вернулся раньше обычного. Я тихо ретировался, ни она, ни вы ничего не заметили.

Профессор. И что же? Вы меня убьете?

Даниель. Если бы не война, может, и убил бы. Но сейчас, боюсь, это будет слишком банально.

Профессор. Что же вы намерены делать?

Даниель. То, что делаю уже две недели: смотреть на вас с отвращением.

Профессор. А на нее? Она вам не отвратительна? Если вы думаете, что я взял ее силой, то ошибаетесь.

Даниель. Не ее же тело внушает мне отвращение.

Профессор. Послушайте, это дело вкуса, я вам не набиваюсь.

Даниель. Этого только не хватало!

Профессор. Но она как-никак живет в моем доме.

Даниель. Убойный аргумент!

Профессор. И вообще, черт побери! Что вы хотите – война!

Даниель. Ну уж нет, хватит! Это ваша универсальная отговорка! На все один ответ: война! Вы жжете шедевры – война. Превозносите бульварное чтиво – война. Соблазняете невесту ассистента – война.

Профессор. Так ведь действительно – война!

Даниель. С какой стати она служит вам оправданием?

Профессор. В войну живут по иным законам, если вы этого еще не поняли.

Даниель. Вот-вот. Вы хотите убедить меня, что в мирное время были невинным агнцем?

Профессор. В мирное время у меня были женщины получше ваших цыпочек. И все, хватит, если вы чем-то недовольны, ищите себе другое жилье вместе с вашей…


Входит М а р и н а.


Марина. С кем?

Профессор. С вашей стервозной девкой.

Даниель (вскакивает, хватает профессора за грудки и стаскивает со стула). Слушайте, вы, вам мало вашей грязи? Вы еще ее оскорбляете!

Профессор (сдавленным голосом). А вам мало ваших рогов? Вы еще ее защищаете!


Даниель замахивается, чтобы ударить его, Марина перехватывает его руку.


Марина. Не надо! Смертоубийства и так хватает! Оставь его, не обращай внимания.

Даниель (швыряет профессора на пол, как куль с тряпьем, поворачивается к Марине). Ты уверена, что вправе меня поучать?

Марина. Я тебя не поучаю. Я виновата и не пытаюсь оправдаться. Но только что на улице трех человек убили на моих глазах, и на сегодня с меня довольно. (Устало садится. Профессор тем временем поднялся и сел на другой стул. Для Даниеля стула не осталось. Он ходит кругами вокруг них.)

Даниель. Ничего, дорогая. Ты скоро забудешь сегодняшний кошмар в объятиях этого почтенного человека, который годится тебе в отцы.

Марина. То, о чем ты говоришь, не помогает ничего забыть, если тебя это утешит.

Даниель. Тогда зачем ты это делаешь?

Марина. Потому что это согревает. Только поэтому.

Даниель. И не стыдно тебе говорить такие вещи!

Марина. Замолчи! Тоже проповедник нашелся! Нравоучений я больше не выношу ни в каком виде.

Профессор. И пяти минут не прошло, как я говорил ему то же самое, Марина.

Даниель. Да что же это такое? Куда я попал? Один все себе позволяет, потому что война, другая – потому что ей холодно!

Марина. Что же делать, если действительно война и мне действительно холодно?

Профессор. И это я ему говорил, Марина. У него острый приступ нравственности.

Даниель. А вы вообще помолчите! Человек, утративший ориентиры до такой степени, что молится на «Бал в обсерватории», не имеет права голоса. (Вырывает у профессора книгу, которую тот держал на коленях. Марина вскакивает и вырывает книгу из рук ошеломленного Даниеля. Садится, крепко прижимая ее к животу.)

Марина. Я люблю эту книгу! Я не дам ее сжечь!

Профессор (расхохотавшись). Вот это номер! Вот видите, Даниель, не только старые паскудники со мной солидарны!