Алисе неожиданно пришло приглашение на студенческую научную конференцию. Ее работа заняла призовое место, и теперь Алису ждали с докладом.

— Мы за ним приглядим, — горячо убеждал Илья Алексеевич, не замечая, что Сережа с упоением жует его воротник.

— Папа, ну как я его оставлю? Я же кормлю!

— Ничего, денек на смесях посидит. Ты, главное, там сцеживайся, чтобы молоко не пропало, и все будет в порядке.

— Господи, ну что даст эта дурацкая конференция?

— Много что, — заметил Ваня, — ты заявишь о себе, покрутишься перед маститыми профессорами. Это очень важно для карьеры.

— Вот моя карьера. — Алиса театральным жестом указала на ребенка.

— Слушай, тысячи баб успевают и то, и это!

В конце концов был найден компромисс. На всей конференции Алисе быть незачем, она прилетит только на свой доклад, как настоящая звезда науки. После долгих уговоров с ребенком милостиво согласилась посидеть Тамара. Алиса опасалась оставлять сына на мужчин. Она всегда справлялась с Сережей сама, поэтому их навыки по уходу за младенцем оставались весьма скромными.

Не обошлось, конечно, без громкой нотации. Тамара напомнила, что не просила Алису рожать и дочь вполне могла бы потерпеть, если так заинтересована в научной карьере. Словом, обычный репертуар.

Договорились, что две ночи Сережа проведет под надзором Ильи Алексеевича и Вани. Он был спокойным ребенком и мирно спал с десяти вечера до восьми утра — в этом на него можно было положиться. А день, так и быть, посидит бабушка. Правда, она поставила условие — Ильи Алексеевича в это время не должно быть в квартире. «Если он появится, я тут же разворачиваюсь и ухожу, — отчеканила она. Потом подумала и добавила: — А лучше бы и твой придурок погулял где-нибудь. Я и так буду на нервах, чтобы еще лицезреть эти физиономии!»


— Если он вдруг проснется, дай ему бутылочку со смесью. Вы можете не рассчитать, и он будет голодный.

Ваня кивнул. Они ждали Илью Алексеевича, который должен был отвезти Алису в аэропорт на машине своего приятеля. Метро уже не работало.

Алиса в тысячный раз сунулась проверять содержимое своей сумки. Ваня выхватил у нее баул и решительно закрыл молнию.

— Ты уезжаешь на один день. Без чего ты там не обойдешься?

— Господи, как мне не хочется ехать! Зачем я тебя послушала? Какая карьера, я ведь еще сто лет не смогу вернуться к учебе!

Она нервно расхаживала по коридору, бесцельно смотрелась в зеркало и теребила пуговицу на куртке.

— Слушай, еще, наверное, можно сдать билеты?

— Не выдумывай. Триста человек ждут твоего доклада, в том числе известные профессора. Что они подумают, если ты не явишься?

— Да какая разница! Я ведь снова беременна, представляешь?

Он тяжело вздохнул и опустился на корточки.

— Этого не может быть. Ты же кормишь.

— Я была у врача. Что, ты не рад? — выкрикнула она. — Сомневаешься, что ты отец ребенка?

— Нет, не сомневаюсь… Но я просто не думал, что ты можешь забеременеть так скоро.

— И ты не хочешь ребенка! Скажи, ты же его не хочешь!

— Не хочу, — признался Ваня.

— Я так и думала! Ты считаешь, что для твоего ребенка я недостаточно подходящий сосуд, верно? Твой ребенок должен родиться от порядочной женщины, а не от шлюхи, вот как ты думаешь!

Иван впервые видел ее такой взволнованной. Однажды она плакала при нем, но тогда это были слезы бессилия, а сейчас Алиса предстала перед ним разъяренной самкой, готовой до последнего биться за свое дитя.

— Перестань орать. — Он пытался взять ее за руки, но Алиса вырвалась. — Я ничего такого не думаю, просто обалдел от неожиданной новости.

Но она не слушала его, с ненавистью смотрела в его лицо и кричала:

— Сережа что, он приблудыш, чужой, а твой ребенок — это же совсем другое дело! Он свяжет нас гораздо сильнее, чем твоя дурацкая игра в благородство, и эту нить ты не сможешь разорвать, как только тебе надоест притворяться всепрощающим праведником!

— Так, хватит! — рявкнул он. — Если ты сейчас же не заткнешься, я тебя ударю! Чтобы я больше не слышал, как ты называешь моего сына приблудышем! Он не виноват, что его мать проститутка. Ребенка оставляем. Устраивает это тебя?

Алиса прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Тебе плохо? — перепугался Ваня.

— Все в порядке. Посмотри, пожалуйста, не разбудили ли мы Сережу своими воплями. Я не хочу одетая заходить к нему.

Малыш спал, сосредоточенно нахмуря бровки и важно шевеля губами, словно выговаривал родителям за плохое поведение. Иван подумал: как здорово, что скоро в доме появится еще один подобный экземпляр. А потом, может быть, еще, кто знает?

— Спит, как из ружья, — доложил он обстановку.

Алиса вытащила из кармана телефон и проверила, не пропустила ли звонок.

— Да что же папа не едет? Пора бы уж! Я, наверное, спущусь во двор.

— В два часа ночи? Очень остроумно.

— Значит, ребенок будет? — холодно спросила она.

— Ну да. Рожай сколько хочешь, не стесняйся.

Оставив отца в очереди регистрации на рейс в Краснодар, Алиса отправилась пройтись по аэропорту. Вот здесь она провожала Ваню в полярную экспедицию, они стояли, целовались, им было грустно и в то же время очень хорошо, несмотря на предстоящую долгую разлуку. Где теперь этот миг единения? Безвозвратно канул в море мелких обид… Тогда, единственный раз, они смогли найти окно в разделившей их стене недоверия.

Новая беременность, наступившая так быстро и неожиданно, совсем не радовала Алису. Она понимала, что этот ребенок навсегда свяжет ее с человеком, который не просто ее не любит, а не чувствует к ней даже малейшего уважения. Что бы там ни говорил Ваня, она считала Сережу своим собственным, личным ребенком, на которого у него нет особых прав, несмотря на то что и малыш, и сама Алиса жили за его счет. Она старалась, чтобы мужу не приходилось ухаживать за Сережей, его отцовские обязанности сводились к тому, что он ласково подмигивал ребенку перед сном. Несмотря на напряженные отношения, Иван не соглашался на развод, хотя Алиса много раз предлагала ему это. Если же появится еще один малыш, оба будут знать, что Алиса без него не справится, и придется жить прикованными друг к другу железными обручами долга, жить и задыхаться.

Поняв, что Алисе никуда от него не деться, Иван перестанет соблюдать даже то подобие вежливости, которое заставляет себя проявлять сейчас.

Она решила пойти на аборт втайне от мужа, врач в консультации сказала, что за время первой беременности матка у нее окрепла и теперь никаких осложнений не предвидится. Больше того, она даже советовала прервать беременность, поскольку организм еще не восстановился.

Алиса записалась на операцию, но неожиданно поняла, что не сможет уничтожить так некстати зародившееся в ней дитя. Глядя на равнодушное лицо мужа, испытывая по ночам его грубые, враждебные вторжения в собственное тело, она убеждала себя, что этот ребенок является вражеским поселенцем, грозящим уничтожить все ее надежды на благополучную жизнь, но в то же время чувствовала, какая тяжелая, бескрайняя пустота воцарится в ее душе, если она от него избавится.

Измучившись от яростной внутренней борьбы, она рассказала мужу о беременности, и теперь страшно об этом жалела. Обратной дороги нет, они обречены быть вместе, только связала их совсем не любовь.

Алиса подошла к автомату и взяла два стаканчика кофе. Может быть, еще не все потеряно? Вдруг Ваня поразмыслит в спокойной обстановке и сам отведет ее на операцию? Но станет ли ей легче после этого?

Вернувшись в очередь, Алиса нашла своего отца страстно обнимающимся с неизвестной женщиной. Ничего себе! Она остановилась, не зная, как быть дальше. Конечно, после разрыва с матерью отец имел право на личную жизнь, но Алиса никогда не думала, что он станет осуществлять это право, нападая на таинственных незнакомок в общественных местах.

Впрочем, дама не обладала внешностью, способной спровоцировать мужчину на подобные эскапады. Это была очень полная женщина средних лет, тщательно ухоженная и дорого одетая. Подобно многим дородным дамам, она следила за собой не для того, чтобы быть привлекательной для мужчин, а чтобы подчеркнуть свое благополучие и высокое общественное положение. Отлично прокрашенные волосы были взбиты в пышную прическу, на лице — тщательный макияж, куртка с норковым воротником и черные брючки с идеальными стрелками. На шее дамы гордо лежало несколько толстых золотых цепей, а мочки ушей оттягивали серьги с крупными камнями. Алисе, хоть она была много моложе и килограммов на шестьдесят стройнее, внезапно стало неловко за свой куцый вид и дурацкий детский хвостик, из которого наверняка выбилась половина прядей.

— Алиса, это Ольга, — радостно сказал отец и замолчал, будто это все объясняло.

— Мы с вашим папой учились вместе, — улыбнулась Ольга, — вас я тоже знаю. Правда, только во внутриутробном состоянии.

Как-то сразу стало понятно, что это очень добрая и приятная женщина.

Алиса протянула им кофе.

— О, спасибо. — Ольга, не чинясь, взяла стаканчик. — А как же ты?

— Ничего, если захочу, куплю еще в автомате. Я, наверное, не буду мешать вашей встрече?

— Что ты, что ты! — Ольга притянула ее к себе. — Мне так приятно с тобой познакомиться! Надо же, как время летит! Помню, мы с девчонками все приставали к твоей маме, чтобы она дала нам потрогать, как ты шевелишься у нее в животе, а теперь ты вон какая!

— Алиса сама уже мама, — гордо заметил отец, подтягивая к себе Ольгин чемодан.

— Ну! — восхитилась та. — Везет тебе, от своих-то обормотов я когда еще дождусь!

Она подробно стала выспрашивать, сколько ребенку, как родился, да как ест, да как молодая мать чувствует себя, и с таким живым интересом, словно сама Алиса была ее однокурсницей, а вовсе не Илья Алексеевич.

Она летела в Тюмень проведать сына, на обоих рейсах регистрация только началась, времени поболтать было достаточно, и Алиса, хоть всегда трудно сходилась с людьми, вдруг почувствовала, что проникается симпатией к этой шумной женщине.

Достав телефон, Алиса показала несколько снимков Сережи и Вани.

— Славный малыш, — сказала Ольга, — а это муж твой? Шикарный мужик, черт побери! Ты с ним, смотри, осторожно, красавцы — они такие.

— Оля, что ты говоришь! Иван — самый порядочный человек из всех, кого я знаю, — вступился Илья Алексеевич за любимого зятя.

— Ладно тебе! Я тоже кое-что знаю, сама с красавчиком всю жизнь прожила. Мой-то — это вообще у-у-у! Блядовитый океан! — В голосе Ольги явственно слышалась гордость за мужа. — Гонялся за каждой юбкой, — весело продолжала она, — даже сейчас еще не успокоился. Впрочем, бабы всю жизнь сами к нему липли, да и на твоего наверняка летят как мухи на мед. Но для семейного счастья все это фигня, я тебя сейчас научу, как с этим бороться. Ты, Алиса, главное, не принимай всерьез его походы. А то я тут недавно фильм смотрела, там мужик свернул налево, а жена его со слезой спрашивает: «Ты влюбился?» Я думаю, люди добрые, чему это учат нашу молодежь! Разве можно так с мужьями обращаться? Они ж как дети! Скажешь ему: «Ты влюбился», — он и думает: «Ах да, я влюбился! Как сложен этот мир, как велика моя любовь!» И начинается. А на самом деле к мужу нужно относиться не как к тонко чувствующей личности, а как к собаке, то есть хорошо кормить и вовремя выпускать погулять. Позволь ему чуть-чуть побегать, а потом скажи: «Дорогой, давай-ка завязывай с блядством». Сразу опомнится — чем это я занимался? — и вернется в лоно семьи.

Алиса улыбнулась. Совет, возможно, был дельным, но в ее ситуации не подходил. Именно она считалась в семье источником древнего зла, с которым так успешно боролась Ольга.

— Точно тебе говорю, методика отработана. Моего всю жизнь бабы на части рвали, но фиг им что обломилось. Хотя их тоже можно понять: муж у меня такой, что Бандерас просто отдыхает. Да я тебе сейчас покажу, чего попусту хвастаться.

Через секунду Алисе показалось, что ее ударили по лицу. С экранчика мобильного телефона на нее, весело улыбаясь, смотрел Васильев…


Чтобы не стеснять Тамару Константиновну своим присутствием, после работы Анциферов поехал на кладбище. Несколько дней шли сильные дожди с ветром, на могилу нападало много веток, и вся она была покрыта облетевшей листвой. Ваня занялся уборкой. По привычке разговаривал с Зоей.

— Так и живем, — вздохнул он, утрамбовывая листья в пакет, — скоро у нас еще ребенок родится. Ну как скоро, месяцев через восемь. Хорошо бы девочка, мы ее в твою честь назовем. Живем, конечно, трудно, но я все равно рад. Знаешь, я в последнее время реже о тебе вспоминаю… Но ты не сердишься и не ревнуешь, правда?

Он расчистил себе уголок и сел передохнуть.