— Те журналисты правильно написали: была несчастная любовь…


…Я стою перед окном и смотрю на здание общежития ФПР: на перилах балкона четвёртого этажа, на опасной высоте, ссутулившись, сидит Ренат; мне страшно, но я просто смотрю и ничего не предпринимаю. Он сидит там больше часа, потом уходит — спускается, ловко цепляясь за решётку вдоль балконных боковин. У меня замирает сердце каждый раз, когда он зависает над высотой…


— … и ещё… — продолжила я, — насчёт того, что витало в воздухе, там, в кафе. Я рассказывала тебе, помнишь? Вскоре после того, как ушла из университета.

— Это было давно. Мы отдыхали в Хорватии, ты хватанула местного винца и разоткровенничалась. Я не особо помню, в чем там было дело.

— Ладно ты, но я! Как я могла все забыть? Голову себе ломаю, сюжет ищу, а тут такая история!

Муж снял очки и потер переносицу:

— Так. Всё с тобой ясно. А то я думаю: что ты такая тихая весь вечер. С таинственным блеском в глазах. Что ж, я рад. О чем будет книга?

— В мире существуют только три темы, достойные писательского труда: любовь, любовь и любовь. Выберу одну из трех и начну. У меня даже есть кое-что…некая хроника того, что случилось десять лет назад. Мне не хватает деталей. Как мне заставить Рената рассказать, Валер?! Это жестоко — бередить чужие раны!

— Я знаю, но это ведь ты только что с горящими глазами говорила о том, что хочешь написать историю любви. Тем более, неизвестно, что там еще за рана. Может, все уже позабыто.

— Не знаю. У меня было чувство, что Муратов… понимаешь, что он ждет, когда я упомяну…Но нет, ты прав! Ты прав.

— А как же пьеса? Как же ваш мюзикл?

— Валера, одно без другого не получится. Буду работать в клубе над постановкой, всё разузнаю и растормошу Рената. Вот он, сюжет, которую я так ждала!

Муж вздохнул и посмотрел на меня поверх очков:

— А Ренат не против того, что ты поведаешь читателям его историю?

— Не знаю. Я спрошу. Я надеюсь на его особое отношение к моему творчеству. В любом случае, я пойму, если он… не захочет пойти мне навстречу. Не каждый человек согласится предоставить кусок своей жизни в качестве основы для чьей-то книги.

— Честно говоря, с трудом представляю тебя в роли писателя любовных романов.

— Любовный роман? — задумчиво сказала я. — Нет, Зая. Боюсь, это будет драма. Впрочем, история еще не окончена.

Валера помолчал.

— Удачи тебе, Верочка.

— Спасибо, — сказала я, обнимая подушку и зевая. — Не обижайся. Ты же знаешь, когда я начинаю новую книгу, становлюсь совершенно сумасшедшей.

У Валеры какое-то время горел торшер. Я слышала, как он листает своего любимого Воннегута, похмыкивая и наклоняясь, чтобы почесать за ушком Кысю, которая перебралась к нему на колени.

— Вера, ты не спишь?

— М-м-м?

— Напомни мне, как звали ту девушку? Ту… несчастную первую любовь?

— Марина. Тоже училась…они были с одного факультета. Марина. Леонора[4].

— Кто?

— Леонора. Невеста Дона Педро[5].

— Это который из Бразилии, где много диких обезьян?

— М-м-м?

— Ясно, ты уже спишь. Приятных сновидений.

Я хотела возразить, что это не из сна, но потом засомневалась и промолчала, потому что уже шагнула в свою будущую книгу. Мне снился Ренат, который стоял среди хлопающих на ветру парусов, как Грей, высматривающий на берегу свою Ассоль. Это был хороший сон. Первая глава.


[1] Детективная пьеса Агаты Кристи

[2] Мергель — горная порода, сырьё для производства цемента

[3] Англ. Twilight — сумерки

[4] Героиня оперы «Сын-соперник» Д.С. Бортнянского

[5] Герой оперы «Сын-соперник» Д.С. Бортнянского

Глава 2

Посёлок Лесенки, июль 2017 года


Для того, чтобы выяснить, где находится тот самый предел человеческих возможностей, необязательно отправляться на край света. Марина убедилась в этом сама, работая по четырнадцать часов в сутки и без выходных, в самое пекло, когда плавится асфальт на дорогах. Когда дышишь жаром, таешь потом, и головные боли превращаются в обязательные издержки профессии.

Марина никогда не любила летнее солнце. И несмотря на то, что долго жила в северной стране, не испытывала особого пристрастия к загару — пряталась от него под шляпой и тентом, но все равно успевала схватить за день свою дозу. Лицо ее теперь было медное, и трескались от соли губы.

Она торговала всякой всячиной на «Каталке»: сувенирами, раковинами, надувными кругами. А что? Нормальное место, если бы не жара и покупатели с латентными психозами, активированными несусветным зноем.

«Каталкой» звался пляж неподалеку от посёлка Лесенки, облюбованный виндсерфингистами и прочими представителями спортивной молодежи. Местные иногда именовали его «Катафалка», потому как здесь каждый год кто-нибудь погибал, в шторм, в штиль, на камнях и под водой. Лесенки, небольшой поселок с инфраструктурой, развитой исключительно под нужды отдыхающих, своё название получил от скал с выбеленными ветром выступами. Пару лет назад его почти полностью смыло смерчем и селем, но он возродился к новой жизни с двухэтажными домиками, куда в сезон набивались отдыхающие, кафешками, клубами, рыночками и даже небольшим торговым центром.

Поначалу Марина каждый день ездила на «Каталку» из Дивноморска. Снимала там комнатушку у Вазгеновых родственников, недорого. Спала, соответственно, по пять часов. Иногда, правда, ей удавалось покемарить в маршрутке, если М-4 застревала в пробке, но в шесть утра такое случалось редко. Назад ее подвозили Соломон и Дейв, студенты габонцы, фотографирующиеся на Каталке со всеми желающими. По пляжу Сол и Дейв бродили в «леопардовых» набедренных повязках, коронах из перьев и с барабаном, приставали к отдыхающим: «Чего голий малиш дьержишь? Нильзя так. Пи-пи закрой ему — это святое». «Ты бьелая красавица. Ты дольжна со мной фотографироваться. Эбони энд айвэри[1]. Красиво будьет». «Ай, бабушка. Ничайна наступаль. Пугать не хотель. Спи спокойна». После заката, поев в шумной забегаловке у выхода и переодевшись в джины и футболки с надписью «I love Russia», сонные Сол и Дейв возвращались в Дивноморск. Марина ездила бы с ними и по утрам, но вставали они не раньше девяти и утренние, непроспавшиеся и заторможенные, были за рулем еще хуже вечерних, уставших.

Помучившись, Марина решила послать Вазгена с его точкой к чертям и поискать работу в Дивноморске или дальше по берегу. Тогда хозяин нашёл для неё жилье в старом корпусе базы отдыха, предназначенной в скором времени под снос. Там в советскую эпоху был профилакторий для работников медицинской сферы, и жила теперь Марина в некогда роскошном номере «со всеми удобствами». От прежнего гостиничного уюта, впрочем, ничего не осталось. Санузел был выкрашен ярко-зеленой краской поверх древнего кафеля. От старости и влаги краска пузырилась. Марина цепляла зеленое крошево на локти и спину, когда принимала душ. Балкон осыпался, и она старалась поменьше на него выходить, даже постиранное белье развешивала, стоя на приступке. Кухни была на этаже, общая, но Марине было все равно. Она почти ничего не готовила, на жаре есть не хотелось, лишь вечерами крошила огурцы, лук и помидор в миску с отбитой эмалью, заправляла салат горьковатым оливковым маслом и съедала его перед окном с трещиной в стекле, в которую в штормовые дни задувал ветер. Был холодильник, постоянно зарастающий льдом и снегом и от того отключающийся в самый неподходящий момент. Двери в номере были картонные. Судя по заплаткам у замка, их уже не раз выбивали прежние жильцы, но Марина и по этому поводу не переживала. Что у неё брать? Доисторический ноутбук, несколько побрякушек? Все заработанные деньги она клала на карту, которую всегда носила с собой. На карте за все это время скопилась приличная сумма, но ей не на что её тратить, разве что отправить маме, а ещё пришло время купить новые шорты и полечить зуб слева — он начал ее беспокоить в последнее время. Вся её одежда помещалась в один рюкзак. Пройдет лето — она её выбросит и купит пару свитеров и джинсов. Пройдет зима — отоварится шортами и футболками. Самым главным достоинством комнаты был кондиционер в форточке, старенький, дребезжащий, оставленный кем-то из прежних жильцов «Де-Лонги» с миниатюрным пультом. Она включала его по ночам и хорошо высыпалась в прохладе. В соседях у нее оказались в основном гастарбайтеры, смуглые, густобровые, улыбчивые парни. Они иногда заходили попросить пакетик чая или помидор. Никогда ничего не возвращали, вежливые, спокойные ребята, которых после работы интересовал лишь сон.

В восемь на пляже уже было знойно. Две дагестанки, Эмилия и Заира, тоже работницы Вазгена, жарили пирожки в небольшой пристройке у лимана. Возле плит был ад. Девушки по очереди выходили от своих духовок на воздух и блаженно вздыхали — хорошо, прохладно. Иногда они бежали к морю и окунались прямо в своих платьях-балахонах, но ткань сохла на глазах. Каждый вечер Марина получала от них большую самсу с пылу с жару — Вазген велел им её подкармливать. Боялся, что её ветром сдует. Правильно боялся. Ветер нынче был неслаб и переменчив.

Рядом с Мариной в массажном кабинете работал Боря Танников. Ему было лет тридцать — тридцать пять, красавчик, чистый Голливуд-Болливуд: зеленые глаза, мужественные черты лица, рост, осанка. Поначалу Марина с ним почти не общалась, страшно было. Так и казалось, что как только она обратится к Танникову, из-за стоек с парео и надувных кроватей в соседних павильончиках полезут операторы и прочие режиссеры: «Дубль один. Сцена на пляже. Массовка готова? Борис, дорогой мой, в роль вжились?» Боря сам сделал первый шаг навстречу — завёл разговор о погоде. Вблизи сосед показался Марине вообще нереальным. Она всегда побаивалась красивых мужчин, да и женщин тоже, зная, какие необратимые изменения в голове вызываются постоянным вниманием окружающих. Однако Борис оказался простым и веселым парнем. Марину он заметно выделял среди женского контингента работников «Каталки», а у контингента того его присутствие вызывало массовый психоз.

Сначала они перебрасывались отдельными словами: жарко, покупателей много сегодня; ветрено, покупателей вообще нет. За два месяца крепко сдружились. Если бы не Боря, Марине было бы совсем тоскливо. Вместе с другом она неожиданно приобрела врага, не очень страшного, но надоедливого: влюблённая в Бориса Катя из павильона с молочными коктейлями её всерьез возненавидела. А не стоило, у Марины и в мыслях ничего такого не было, она любовалась массажистом как произведением искусства.

Боря не был геем, просто ему было не до курортных романов — все его силы отнимала работа в две смены. О втором его заработке знала на всей Каталке лишь Марина. Он сообщил ей о нём с тем же непроницаемо-мягким выражением лица, с каким обычно встречал и «работал» хихикающих, полураздетых, истекающих при виде него негой пляжных девиц.

Это случилось в самый пик июльской жары, когда даже болтать стало невмоготу — из глотки ничего, кроме молитвы о дожде, не лезло. Они сидели под вентилятором, нагонявшем больше тоски, чем прохлады. В массажном кабинете был кондиционер, однако Боря из солидарности просиживал всю свою смену до пяти вечера рядом с Мариной.

В два часа дня на пляже было мало самоубийц, охотников за тепловыми ударами или раком кожи, но сиеста в контракте Марины не была предусмотрена, вдруг какой-нибудь меланиновый маньяк возжелал бы раковину с морскими стонами. Боря достал из бумажного пакета небольшую коробку. Заглянул внутрь, присвистнул. Марина наблюдала за ним сквозь полуопущенные веки и размышляла, стоит ли сбегать к воде и окунуться, или лучше потерпеть до вечера, чтобы не чесаться от соли.

— Маринка, хочешь, подарю тебе свой смартфон? — спросил Боря.

— Да, — сказала Марина лениво. — Конечно. Подари.

Она думала, он шутит. Телефон у Бори был новый, по всем признакам, дорогой и навороченный. Марина ожидала, что он скажет, как обычно, в ответ что-то вроде: «А ты меня за это убей и прикопай у мола. Чем так мучиться, лучше обрести ВЕЧНЫЙ, ПРОХЛАДНЫЙ покой. Помимо телефона, завещаю тебе свою любимую губную гармошку».

Боря достал из кармана джинсовых бриджей свой мобильник, пощёлкал по экрану, поддел ногтем крышку, вытащил сим-карту и протянул смартфон Марине со словами:

— Только зарядка дома, потом принесу. Ну? Берёшь?

— Ты чё, Боря, перегрелся? — спросила Марина, от удивления выпрямившись в кресле-шезлонге.

— Я серьёзно, — сказал Танников. — Бери. Предложение века. Хороший смартфон. Камера хорошая, пиксели-шмиксели.

— В смысле… просто так? Без денег? — она машинально взяла в руки мобильник. — Я могу заплатить, если что…

— Не, — сказал Боря. — Надо хоть иногда творить добро. Может, моя жертва будет засчитана, — он посмотрел на безоблачное небо и поморщился. — Тем более, что я тоже в накладе не остаюсь. И вообще, это старьё, три месяца уже пользуюсь, и в море топил спьяну, и бил, работает, правда. Даже гарантия есть.