Джейн Фэйзер

Ключ к счастью


Пролог


Хай‑Уиком, Англия, июль 1550 года

Женщина, утопая в подушках, неподвижно распростерлась на постели, глаза ее были плотно закрыты, кожа лица напоминала цветом старый пергамент. Слабый крик ребенка вырвался из кромешного мрака ее истерзанного тела. При повторном детском крике веки ее слегка дрогнули, но глаза не открылись.

Никто из трех других женщин, находившихся в теплой душной комнате возле постели, не смотрел на нее. Они делали свое дело быстро, в полном молчании, и, закончив, удалились.

Прошло не менее трех часов, прежде чем Пен пришла в себя. Сил не было, она лежала вся мокрая от пота. В комнате было жарко, как в печи, окна плотно закрыты, в камине пылал огонь. Она услышала шепот возле себя и с легким стоном попыталась приподняться, но все тело ломило, как после адских пыток, ей с трудом удалось слегка приоткрыть один глаз.

— А, уже очнулась?

Голос принадлежал ее свекрови. Еще усилие, и Пен открыла оба глаза. Над ней стояла вдовствующая графиня Брайанстон. Твердым немигающим взглядом она взирала на невестку, губы над волевым подбородком были сжаты в узкую полоску. Она не делала ни малейшей попытки утаить свое недоброжелательное, даже презрительное отношение к лежащей перед ней обессиленной молодой женщине, недавно тоже ставшей вдовой, до того — супруге ее старшего сына. К женщине, которая только что, после двадцати мучительных часов, произвела на свет сына, с момента рождения унаследовавшего все титулы и поместья своего отца, покойного Филиппа Брайанстона., — Ребенок… — произнесла Пен. Ей казалось, голос ее доносится откуда‑то издалека, а не вырывается из сухих губ. — Где мой ребенок?

Леди Брайанстон ничего не ответила. В этот момент послышался шелест юбок, и у изголовья постели возникла еще одна фигура.

Пен с испугом смотрела на лица, наклонившиеся над ней, сердце у нее сжалось. Подавив страх, она постаралась громче повторить вопрос:

— Ребенок? Где он?

— Он мертв, — услышала она бесстрастный голос свекрови. — Родился слишком рано. На целых четыре недели раньше. Такие дети не живут.

Ужас охватил Пен.

— Но я слышала… слышала его голос!

Леди Брайанстон покачала головой.

— Вы были без чувств, когда его щипцами вытаскивали из вас, и не могли ничего слышать. Разве что в кошмарном сне.

С этими словами и с жестом, показывающим, что разговор закончен, она вышла из комнаты.

Пен прикрыла наполнившиеся слезами глаза, вновь ощутив бесконечную слабость и пустоту во всем теле. Ребенок… Их ребенок… После смерти Филиппа вся жизнь для нее сосредоточилась на существе, вызревающем в ее чреве. Дитя Филиппа. Дитя их любви.

— Позвольте устроить вас поудобнее, мадам. Произносила эти слова женщина, оставшаяся в комнате, руки ее начали действовать: обмыли тело роженицы, сменили сорочку, вынули лежавший под ней дополнительный матрас. Пен сейчас хотелось одного: чтобы рядом с ней была мать. Родная мать. Это почти детское желание переполняло ее всю. Мать была на пути сюда, она ехала в Хай‑Уиком из Маллори‑Холла в графстве Дербишир — неблизкое расстояние, — чтобы поспеть к началу родов. Но кто же мог знать, что роды начнутся раньше и леди Кендал не успеет к ним, а возле дочери окажутся сухая, равнодушная свекровь и какие‑то незнакомые женщины, которых та наняла.

И все было напрасным! Все мучения, все страшные часы, пережитые ею.

Но ведь она слышала детский крик! Слышала… Это было наяву. Ребенок родился живым!

Пен открыла глаза, твердым взглядом посмотрела на женщину, ухаживающую за пей.

— Я хочу видеть мое дитя, — твердо сказала она, отстраняя чашку с теплым вином, которую та поднесла к ее губам, и уже тише добавила:

— Хочу видеть его тело.

— Мадам, он был сразу же похоронен, — отвечала женщина. — При такой жаре нельзя держать тело на открытом воздухе.

С этими словами она поспешила к окну, отдернула тяжелые бархатные портьеры, и лучи немилосердного полуденного солнца ворвались в душную комнату.

Такой жары, как в последние недели беременности Пен, здесь не знавали давно. В самом деле, погребение при подобной погоде нужно совершать как можно скорее.

Пен вытянулась на своем ложе, зажмурила глаза. Но вновь открыла их, как только услышала, что кто‑то резко дернул дверь и тяжелой поступью приблизился к постели.

Перед ней стоял Майлз Брайанстон, младший брат ее умершего мужа. Недобрые, как у матери, холодные карие глаза рассматривали ее с нескрываемым удовлетворением.

— Сестрица, — проговорил он, — сожалею, что на тебя обрушились все эти напасти. Прими мои соболезнования.

— Порой чужие несчастья приносят удачу другим, — к ее собственному удивлению, вырвалась у нее насмешливая фраза.

В самом деле, этот краснолицый, крепко скроенный, могучий, как бык, тугодум стал новым графом Брайанстоном. Ох, до чего же он не похож на ее мужа, своего старшего брата! Филипп был худощав и строен, быстр в движениях, но, увы, хрупкого здоровья. Мечтатель, поэт, музыкант. Всего этого не было и нет в младшем брате.

А главное — Пен так любила мужа!..

Она отвернула голову, чтобы не видеть самодовольную физиономию деверя.

И все же она недавно слышала крик своего младенца! Его зов…


Глава 1


Лондон, декабрь 1552 года

— То, что я предлагаю, дорогой мой, своего рода тонкость, — говорил Антуан де Ноэль. — И замысел мой может показаться вам несколько усложненным. — Он замолчал, чтобы поднести ко рту серебряный кубок. Нахмурившись, отпил, удовлетворенно кивнул, жестом предложил собеседнику также отведать вина. Дождавшись благоприятной реакции гостя, последовавшего его предложению, продолжил:

— Да, план у меня сложный, двухступенчатый. Требующий филигранной работы. — Говоривший изобразил торжествующую улыбку. — Вполне соответствующий вашим пристрастиям и умению, Оуэн.

Оуэн д'Арси ограничился тем, что поднял правую бровь. Он уже привык, что Антуан де Ноэль, французский посланник при дворе юного короля Англии Эдуарда VI, находит удовольствие в том, чтобы тратить время, придумывая для своего лучшего тайного агента сюжеты различных козней, интриг и каверз, одна другой замысловатее и гениальнее. Как тот сам считал.

Тайный агент Оуэн был высок, строен, гибок телом, которое, когда появлялась необходимость, могло действовать так же безжалостно и наверняка, как шпага, висевшая у его пояса и до времени покоящаяся в красивых, украшенных драгоценностями ножнах. Его темные глаза, казалось, никогда не пребывали в покое, замечая решительно все и тотчас передавая мозгу полученную информацию, где та обрабатывалась, сортировалась и где, если было нужно, безотлагательно вырабатывалась система ответов на любую ситуацию. Сейчас он видел, что посланник готов опустить полусозревший плод своих размышлений ему в руки, и, потягивая вино, молча ожидал продолжения разговора, которое вскоре последовало.

— Полагаю, — сказал Антуан де Ноэль, — что молодой король вот‑вот умрет. Он очень болен. Его Тайный совет воображает, что сведения о здоровье Эдуарда за семью печатями… государственный секрет… Однако… — Он передернул плечами и слегка улыбнулся. — Весь вопрос в том, что произойдет после его смерти? Нас это не может не интересовать, мой друг.

Настал черед пожать плечами Оуэну д'Арси.

— Корона достанется принцессе Марии, — сказал он. — Кому же еще?

— Конечно, — согласился посланник. — Судя по всему, так должно случиться. Король Генрих Восьмой предусмотрел это перед своей смертью, когда повелел в случае какого‑либо несчастья с Эдуардом возвести на трон его старшую сестру Марию. А следующая за ней в династии Тюдоров, как мы знаем, Елизавета. Младшая сестра.

Он умолк. Оуэн не прерывал молчания.

— Однако я опасаюсь, — опять заговорил посланник, — что у нашего большого друга, герцога Нортумберленда, несколько иные планы насчет наследования престола.

Оба мужчины стояли возле камина в небольшом, обшитом панелями кабинете, одной из многих комнат лондонской резиденции посланника в Уайтхолле. За окнами медленно падал снег, приглушая шум от соприкосновения сотен лошадиных подков и железных ободьев колес с булыжниками мостовой, от криков уличных торговцев.

Комнату освещало пламя камина и свечей в ветвистом канделябре на продолговатом столе, стоящем у стены с рядом окон, расположенных почти под потолком. В полутьме, царившей в кабинете, алый камзол посланника резко контрастировал с черным бархатом одежды гостя; попадая в лучи света, по‑особенному сверкали и переливались зелеными, красными, бирюзовыми огоньками драгоценные кольца на пухлых пальцах хозяина.

Оуэн отошел от камина наполнить кубок из большой плоской бутыли на столе.

— Нам что‑либо известно о замыслах Нортумберленда? — спросил он.

Протянув ему свой кубок, де Ноэль ответил:

— Именно об этом я хочу с вами поговорить, мой дорогой Оуэн.

— Кажется, начинаю понимать, — сказал тот, наливая вино и неотрывно следя за темно‑красной струей, льющейся из бутыли в серебряный сосуд. — Требуется моя помощь?

— Совершенно верно. — Ноэль снова повернулся к огню. — В услужении у принцессы Марии пребывает некая женщина, которая могла бы снабжать нас сведениями о том, что происходит за порогом жилища ее хозяйки. Сама она пользуется полным доверием принцессы. Та поверяет ей все свои мысли и намерения.

Посланник, посмотрев через плечо на Оуэна, все еще стоящего возле стола, заметил, как блеснули его непроницаемые темные глаза на спокойном, неподвижном лице.

— Вам следует, — продолжал де Ноэль, — познакомиться… как можно ближе… с этой леди. Думаю, подобное задание… — он позволил себе хмыкнуть и слегка улыбнуться, — не вызовет у вас особых возражений?

Оуэн не разделил его веселости. Он отпил вина и, глядя поверх края кубка на собеседника, произнес:

— Но ведь это только первая ступень вашего плана. А вторая?

Ноэль вскинул голову и подмигнул ему.

— О, конечно. И в этом вся красота моего замысла. Означенная дама тесно связана с одним мужчиной… по имени Робин… он ее сводный брат и, в свою очередь, близкий друг и доверенное лицо герцога Суффолка и его семейства. Полагаю, не стоит добавлять, что Суффолк — близкий друг Нортумберленда. Их интересы связаны самым тесным образом, и, что бы ни замышлял последний, первый становится самым непосредственным участником. Не так уж нелепо будет предположить, что наш Робин из Бокера — главный хранитель их совместных секретов, которые нам самое время узнать.

— Да, — раздумчиво заметил Оуэн, — если, конечно, предположить, что наша леди достаточно откровенна со своим сводным братом. И наоборот.

С кубком в руке он приблизился к окну: похоже, снегопад усилился.

— По всей видимости, это именно так, — сказал де Ноэль. — Они много времени проводят вместе. Особенно здесь, в Лондоне.

— Где, по всей видимости, пребывают и сейчас, — предположил Оуэн, не отводя глаз от окна.

— Вы правы, мой друг, — подтвердил де Ноэль. — Потому что в Лондон в эти предрождественские дни прибыли принцесса Мария и Суффолк. Думаю, король пожелал видеть свою сестру. Хотя не знаю, насколько ей хочется проводить время со своим тяжелобольным братом. Кроме того, она старше его на целых два десятка лет.

Оуэн подумал, что дело не столько в возрасте, сколько в их религиозных разногласиях. Юный Эдуард, как и его отец и предшественник на троне, король‑реформатор Генрих VIII, был фанатичным протестантом, и такой же фанатичной, только католичкой, была единокровная сестра Эдуарда, Мария. Впрочем, религиозные взгляды этих людей были совершенно безразличны Оуэну. Куда больше занимало его, как можно использовать их в интересах дела. Того дела, которому он служил уже не один год. Но еще больше в данный момент он интересовался женщиной, которой суждено было стать очередной добычей на его стезе охотника за необходимыми сведениями.

Оуэн отошел от окна, приблизился к камину.

— И все же, — настойчиво повторил он, — насколько эта фаворитка принцессы близка со своим сводным братом?

Ноэль ответил ему чисто французским легким пожатием плеч, в котором содержалось много чего: ирония, намек на самое дурное, неуверенность в окончательном выводе и, наконец, этот самый вывод, заключающийся в двух‑трех насмешливых словах типа: кто ж его знает?

Оуэн ожидал словесного ответа, и он его получил.

— Никакие слухи по этому поводу, — сказал посланник, — до меня не дошли, но нечто похожее на них носится в воздухе. Кстати, лорд Робин в свои двадцать восемь еще не был женат. Ни разу.