- Спасибо, что подвезли, Денис Владимирович, — говорю я и хлопаю дверцей. — До завтра.

- С вами все в порядке? — вместо прощания спрашивает он через опущенное стекло, и сосед заинтересованно вскидывается в предвкушении свежих сплетен.

- Да, спасибо, — кое-как выговариваю я через комок в сжимающемся горле.

Новый ГИП окидывает меня недоверчивым взглядом и поднимает стекло. Я скрываюсь в подъезде, и кашлем меня накрывает прямо там.

Это ни черта не способствует тому, чтобы попасть правильным ключом в оба замка на двери квартиры — у соседа и то лучше бы получилось. А кашель заставляет всех сочувствующих не то что держать дистанцию, а вообще не высовываться из квартир и не заходить в подъезд, пока эта чумная не уберется с глаз долой.

Но один сумасшедший всё-таки находится.

- Меня ваш сосед в подъезд впустил, — сообщает Денис Владимирович с такими сложными щами, что становится ясно: градус непреходящей жизнедеятельности впечатлил и его.

Но не остановил от того, чтобы раздобыть где-то бутылку вина.

- Мне показалось, что вам не помешает компания, — смущённо признается он и выставляет перед собой вино, как щит ото всех невзгод мира. — В нормальных условиях я бы спросил, что вы делаете сегодня вечером, и пригласил бы куда-нибудь, но…

Некуда. А нынче вечером я сосредоточенно и с полной самоотдачей реву. Как и вчера. Так себе исходники для романтического времяпровождения.

Зато нервный смех наконец-то перекрывает кашель, и я попадаю ключом в замочную скважину. Гип-гип ура мне.

- В нормальных условиях, — кое-как выговариваю я и осекаюсь: кашель так посадил голос, что я звучу как Бэтмен, а последнее, что миру сейчас нужно, — это ещё одна летучая мышь.

В итоге я просто машу рукой, и Денис Владимирович послушно ступает в прихожую, держа перед собой бутылку, как оберег.

Штопора у меня нет.

И готовой еды, конечно же, тоже. И вообще сейчас не тот момент, чтобы принимать гостей, — что глобально, что для меня лично.

Но мы договариваемся озадачить какую-то особо шуструю доставку суши, и в ожидании курьера я ставлю чайник и бессовестно припрягаю гостя отмывать кофе-пресс, который используется вместо заварника.

- Что вы обычно делаете по вечерам? — гость с любопытством оглядывается и послушно тащит кофе-пресс в раковину.

- Пишу, — честно отвечаю я, инспектируя полку с чайными смесями.

Дахц сейчас вот очень кстати. И, наверное, облепиха.

Гость ставит очередной рекорд по сложности щей. Без респиратора это особенно бросается в глаза, потому что мимика у него богатая и к сдержанности не приученная, и у меня вырывается:

- Да, записываю все сэкономленные слова, которые не произнесла вслух, — предельно серьезно признаюсь я и начинаю размышлять, кому бы из персонажей можно было приписать вот такие сложные щи и не порушить образ.

И как бы вообще заменить это выражение, потому что в средневековый антураж женского фэнтези с балами и принцами щи вписываются плохо. Особенно сложные.

Глава 3.2

- Должно быть, очень объемные произведения получаются, — заключает Денис Владимирович и только потом спохватывается: — То есть, я имел в виду…

Но я уже смеюсь — нервно и отрывисто, потому что на этот раз смеяться больно. Горло не одобряет излишнюю нагрузку и всячески намекает, что лучше и дальше размышлять о щах. Сложных. Молча.

- Нет, но их много, — все-таки отвечаю я так хрипло, что фразу приходится запить водой.

После этого я начинаю справедливо опасаться задушевных разговоров, но вместо них получаю наглядную иллюстрацию, почему Андрей Анатольевич так хотел нанять именно этого ГИПа. Денис Владимирович на какое-то мгновение все-таки пасует, кривит губы, отводит взгляд, так мучительно подыскивая слова, что его щи готовятся потеснить на пьедестале квантовую физику, — и травит какую-то дурацкую байку про свою тетку, которая решила всенепременно составить фамильное древо семьи и с удивлением обнаружила в родственниках поэта-песенника из-под Чернигова. К байке прилагаются попытки изобразить гитарные переборы при отсутствии гитары и какой-то смутно знакомый мотивчик, а мое участие в беседе ограничивается своевременно округленными глазами и парой кивков. Горло одобряет.

Я, кажется, тоже.

Хотя про теток лучше не вспоминать. А то ассоциации какие-то дерьмовые.

Денис Владимирович будто мысли читает. Начинает перебирать вслух всех родственников и знакомых, имеющих хоть какое-то отношение к письменному жанру, — набирается на удивление много. Он не может вспомнить удачную байку про каждого, и имена для меня сливаются в какую-то мельтешащую карусель, но это успокаивает. Напоминает, что где-то продолжается нормальная жизнь.

Курьер с суши опаздывает. Но Денис Владимирович умудряется не только заполнить беззаботной болтовней все время до его появления с фирменным пакетом наперевес, но и держать марку даже с набитым ртом. Я слушаю — не столько истории про бесконечных родственников, сколько просто голос. Звучание вводит меня в какое-то почти медитативное состояние, и соображать я перестаю окончательно.

Во всяком случае, это единственное объяснение тому, что я не выставляю его до самой ночи. Но и инициативы никакой не проявляю, и он спохватывается сам:

- О, уже так поздно…

Я машинально смотрю на часы и так же машинально, не включая голову, киваю. Только не могу вспомнить, какие цифры только что увидела, и снова поднимаю руку.

За нее-то меня и пожимают на прощание, не слишком разбирая, правая она или левая. Я что-то автоматически отвечаю, вроде бы даже вписываясь в стандартные формы вежливости, закрываю за гостем дверь и снова смотрю на часы.

На этот раз до меня все-таки доходит, что в общей сложности у меня есть шесть часов, чтобы вынести мусор, написать проду для сайта, принять душ и выспаться. Я зажмуриваюсь, выдыхаю и решаю действовать по списку, а там — как получится.

План в лучших традициях проваливается на первом же пункте. Пакета с мусором нет ни на месте, ни в прихожей.

Я подозреваю, что щи у меня становятся едва ли не сложнее, чем у гостя. Который, сдается мне, был моим гостем в первый и последний раз.

Что ж, по крайней мере, это значит, что завтра у меня будет гораздо больше времени на работу над книгой. Сегодня… сегодня как-нибудь.

«Как-нибудь» выливается в три часа из шести имеющихся. Для книги готов и общий план, и даже разбивка событий по главам — садись да пиши

Только от плана я отступила на первой же выкладке. Писать о чужом горе оказалось так же невыносимо, как и о чужом счастье.

И я бессмысленно пялюсь на мигающий курсор и прокрастинирую по условно-образовательным статьям то на одном, то на другом сайте. Собственные герои, любовно выпестованные, так старательно продуманные, не вызывают никакого сочувствия или интереса, и приходится вымучивать из себя каждое слово. В конце концов я решаю, что лучше меня будут журить за слишком маленькую проду, чем уволят за сон на рабочем месте, заливаю текст на таймер и, малодушно отложив душ на утро, падаю лицом в подушку.

Но уснуть, конечно же, не могу.

Вместо этого я судорожно вспоминаю, звонила ли маме и если звонила — то о чем рассказывала. Почему-то по телефону не получается говорить ни о чем важном, но каждый разговор все равно заканчивается спазмом в горле.

Мама умеет препарировать горе. Она говорит, что плачущий о потере человек на самом деле жалеет себя, а не ушедшего, — потому что теперь с жизнью придется справляться в одиночку, а это не та мысль, к которой так легко привыкнуть. Мама рассказывает про цветы на подоконниках в опустевшей квартире: с горшками и землей всегда упоенно возился папа, и теперь осиротевшие фикусы чахнут, несмотря на регулярный полив. Я почему-то вспоминаю про белую орхидею, которая по весне выпускала сразу пару длинных стрелок и цвела почти до самой осени, и обреченно выдыхаю через рот. Нос заложен: кажется, реву я уже с четверть часа, хотя почему мне так жалко именно эту орхидею, объяснить не смогу даже под угрозой расстрела. Мама наверняка бы сумела определить причину, и мне, возможно, стало бы легче. Или нет, кто ж его знает, в четвертом-то часу утра…

Расчлененное, разложенное по полочкам, горе уже не кажется таким уж непреодолимым, но все равно не дает спать по ночам — ни мне, ни, тем более, маме.

Пытаясь сбежать от собственных мыслей, я хватаюсь за телефон. Но время к утру, и обновлений в ленте почти нет. Пролистав уже не раз виденные картинки, я морщусь и открываю свою страничку на сетературном сайте. Там нет ни одного нового уведомления, зато через редактор можно прочитать кусочек вымученного сегодня текста — в новом оформлении он звучит по-другому, и я с глухой досадой замечаю две ошибки на запятые и один несогласованный причастный оборот на три несчастные тысячи знаков с пробелами.

- Татарам — пятьдесят процентов скидка, — уныло ворчу я и все-таки встаю, чтобы исправить недочеты — и в файле, и на сайте, раз уж сна ни в одном глазу.

Но потом упрямо возвращаюсь в остывшую постель и озадаченно пялюсь на подушку, потому что до меня внезапно доходит, что Денис Владимирович как раз никакого интереса к постели не проявлял.

Глава 4.1. Наташа vs. социализация

Утром я восхожу на престол. Отныне я королева неловких ситуаций, падайте ниц, целуйте песок.

Денис Владимирович будто специально караулит у лифта, и я с трудом подавляю раздражение: ну третий этаж же, отстаньте от меня со своей социализацией с утра пораньше, пройдитесь пешком! Потом все-таки вспоминаю, что ГИП нам и правда нужен, а вот конфликты в коллективе — не очень, и, вымучив из себя вежливое приветствие, поворачиваюсь к лестнице сама.

За спиной открываются двери лифта. Шагов не слышно, и я выдыхаю с облегчением.

Рановато.

- О, Наталья, как раз вовремя! — выпаливает дражайшее начальство, уткнувшееся в мой монитор, и только потом всматривается повнимательнее.

Лицо у него сочувственно вытягивается. Он не говорит больше ни слова, но я сглатываю и ловлю полный букет знакомых ощущений — будто в горле засела толстая игла, и никакие силы ее оттуда не вытащат. Звучу, разумеется, еще хуже, чем выгляжу, но у Андрея Анатольевича хватает такта загрузить меня какими-то чрезвычайно срочными и не слишком-то важными поручениями, чтобы мне было чем занять голову.

Разумеется, выполняю я их, эту самую голову ни разу не включив. Если меня спросить, чем именно я занята, велика вероятность обнаружить на месте моего лица синий экран с сообщением о критической ошибке.

Неудивительно, что с вопросами ко мне никто не подходит. Меня это всецело устраивает, и вечером я нарочно задерживаюсь за компьютером, хотя никаких дел уже не осталось, — дожидаюсь, когда этаж опустеет. Конечно же, безуспешно: полоска света видна под дверью у вечно бдящих и вечно перегруженных сметчиков и — в кабинете ГИПов.

Мимо них я крадусь на цыпочках и, конечно же, цепляюсь сумочкой за ручку запертой двери на противоположной стороне коридора. Чертова сумочка гремит на всю Дерибасовскую, и из кабинета напротив выскакивает Денис Владимирович. Он взъерошен, как драчливый воробей, и его серо-зеленый свитер сверкает перекошенным воротом, а респиратор болтается на одном ухе, придавая ему, как и завещала классика сетевых баянов, «вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство». Только все равно смущает.

И вдобавок немедленно находит способ смутить еще сильнее.

- А я вас загуглил, — сходу сознается вожделенный ГИП и добавляет самое страшное, что только создательница развлекательных романчиков про большое и светлое может услышать от знакомого мужчины: — И начал читать.

Предусмотрительные люди, которые не хотят неловких ситуаций с обсуждениями своих фантазий на тему отношений с противоположным полом (особенно с этим самым противоположным полом!), пользуются псевдонимами. Помимо очевидных плюсов анонимности и свободы слова, так куда проще создать запоминающийся бренд, а хороший писатель — это, как ни крути, именно бренд.

Но есть предусмотрительные люди, а есть я, и конкретно сейчас мне хочется провалиться сквозь три этажа в мать сыру землицу.

Я люблю отзывы. Обожаю зацепляться языками с читателями и обсуждать персонажей. Светлею лицом, когда кто-то находит время чиркнуть простое «спасибо» в комментариях. Писательство — сдвиг по фазе сродни психологическому эксгибиционизму, только вместо голого тела под плащом у писателя сетературы идеи, персонажи и слова. Нет ничего хуже, чем прийти на сайт, распахнуть чертов метафорический плащ и обнаружить, что никто и не смотрит.

Но реальность — не эти ваши интернеты, и выслушивать отзывы вживую, без защитного экрана в десятки, сотни километров от читателя, — совсем другой коленкор. Вживую — это все равно что схватить эксгибициониста за что-нибудь выступающее вместо того, чтобы просто посмотреть.