2

Когда ровно в десять утра на следующий день Анжела услышала топот копыт бегущих легким галопом лошадей, нервы у нее сразу напряглись, словно ей сейчас же предстояло принять чей-то дерзкий вызов. Она сидела в своей спальне перед зеркалом, а Мими заканчивала укладку ее прически.

Мальчишеский голос Оюмы донесся снизу до галереи.

— Я иду их встречать, мамзель! Я иду! — крикнул он.

Мими покачала головой в притворном раздражении.

— Ну вот, теперь он хочет стать вашим грумом. Мальчик просто обожает вас, мамзель.

— Они уже здесь. Поторапливайся, Мими. — Как это ни странно, она чувствовала внутри себя ту же пустоту, которую она испытывала, когда ее вызывали к матери-настоятельнице в ее школьные годы, которые она провела в монастыре Святой Урсулы.

Боже! Неужели она не достаточно зрелая женщина, не преуспевающая плантаторша? Те дни, когда она вместе со своими подружками в монастыре легко предавалась сердечным бурям, давно прошли. Она вышколила себя, приучила к бесстрастному восприятию жизни.

Тем не менее когда она отправилась на верхнюю галерею, чтобы встретить Клотильду и ее гостя, за ее намеренно холодным выражением лица скрывалось неизъяснимое возбуждение и натянутые словно струны нервы. Филипп де ля Эглиз производил неотразимое впечатление, сидя верхом на крупном черном жеребце дядюшки Этьена. В седле он утрачивал ощущение хрупкости, которое придавал его фигуре высокий рост, он становился, казалось, еще более широким в плечах, еще более мускулистым. Боже мой! Если Клотильда выйдет за него замуж, то у нее будет муж, которым можно гордиться, будь она с ним счастлива, или даже нет!

Клотильда небрежно восседала на своей грациозной кобылке — она выглядела посвежевшей, очаровательной, в своей юбке для верховой езды, в маленькой шляпке, пришпиленной к волосам. "Она будет наградой для любого мужчины", — любовно подумала о ней Анжела.

Она облокотилась о перила.

— Прошу вас выпить по чашечке кофе перед тем, как мы отправимся с месье объезжать плантации.

Клотильда, задрав голову, помахала ей рукой.

Анжела бегом спустилась по лестнице на нижнюю галерею. Филипп, спрыгнув с лошади, бросил поводья Оюме. Его приятель Жюль удерживал лошадь Клотильды. Филипп подошел к ней и помог ей спешиться.

Темнокожий мальчуган изучал маркиза широко раскрытыми глазами, не теряя, однако, трогательного чувства собственного достоинства.

— Пусть Оюма напоит лошадей, — крикнула сверху Анжела, — Жюль, а ты оседлай для меня Жоли.

— Слушаюсь, мамзель.

Филипп смотрел Оюме вслед, когда маленькие рабы уводили лошадей.

— Какой красивый мальчик! — сказал он, следуя за Клотильдой по лестнице. — Он воспитывался здесь, в "Колдовстве"?

Анжела плотно сжала губы. Она бросила взгляд на Клотильду, но девушка отвела от нее взор.

— Это сын моей служанки, вест-индийской квадруны, — резко сказала Анжела. — Когда-нибудь станет моим дворецким.

Филипп кивнул в знак согласия.

— Прекрасный материал для целого выводка домашней прислуги, — прокомментировал он, — однако он не создан для тяжелого труда, далеко не крепыш. — Он заметил, как гнев охватил при этих словах Анжелу. Чувствуя, что она не в силах его сдержать, он невинно поднял свои пушистые черные брови.

— Простите, если вы сочли неделикатным мое замечание, мадемуазель, но вас наверняка не должны оскорблять подобные невинные рассуждения о способах управления плантациями.

Анжела не смогла уловить — сквозила ли насмешка в этих темных глазах? Она с трудом ограничилась только пожатием плеч, но ее улыбка была ледяной. Первый же заданный им вопрос больно задел ее, он коснулся незаживающей, ноющей раны, которую все луизианские женщины скрывали под маской гордыни. Филипп был новым человеком в Новом Орлеане, но все же ему нужно было бы об этом догадываться.

Но он знал, что говорил. Он хотел сказать, что она как управляющая плантациями избавляла его от необходимости относиться к ней с той деликатностью, которую проявляют по отношению к женщине в цивилизованном обществе.

Взмахом руки она пригласила их пройти через широкие двери со свисавшими сверху занавесками из пальмовых листьев. В прихожей с высоким потолком Филипп осмотрелся вокруг, остановив взгляд на красивом канделябре из бронзы и хрусталя, потом бросил взгляд на изящную лестницу, ведущую на второй этаж и освещенную светом с верхней галереи.

— У вас великолепный дом, мадемуазель.

— Он был построен по проекту моего отца, — холодно отозвалась она. Повернувшись к своему дворецкому, стоявшему рядом с ней, она сказала: "Дюваль, будь любезен, покажи месье, где он может помыть руки, а я тем временем прикажу приготовить кофе. Можешь проводить его в старую папину комнату. Клотильда, тебе в моей комнате поможет Мими. Кофе будем пить на галерее.

Клотильда улыбнулась Филиппу.

— Всю нашу жизнь мы проводим на галереях, месье.

— Очаровательная привычка, принимая во внимание ваш климат.

Клотильда поднялась за Филиппом вверх по лестнице. Анжела вошла в гостиную и дернула за ленту звонка: это был сигнал на кухню, предупреждение, чтобы они там были готовы в любую минуту подать заказанные ею кофе и пирожные.

Внутри нее бушевали противоречивые чувства, — ей нужно было доказать этому маркизу, что она не хуже любого мужчины способна управлять своим имением, и одновременно показать, что она все же остается истинной женщиной. Да, сегодня утром ей будет нелегко.

"Но почему ее должно трогать, что он подумает? — размышляла она. — Она все делала только ради дорогой Клотильды".

Когда они расселись за столом, на котором стоял серебряный кофейный сервиз, Анжела с самым радужным видом спросила:

— Как долго вы намерены оставаться в Беллемонте, месье?

По выражению его глаз она ясно поняла, что ему все известно о тайной ярости, которая все еще бушевала у нее в груди, но он, тем не менее, улыбался, и ей показалось, что это его забавляло.

— Еще недели две, мадемуазель.

— Отлично, — весело сказала она. — Клотильда, мне хотелось бы устроить бал в честь твоего гостя. По-моему, это прекрасная идея. Что скажешь?

— Дорогая Анжела! — воскликнула, придя в восторг, Клотильда. — Как мило с твоей стороны! Мама будет так рада.

— Я намерена немедленно разослать приглашения, — сообщила гостям Анжела. — Может быть, в следующую субботу, что скажете?

— Вы так добры, мадемуазель. — Блеск глаз Филиппа становился все откровеннее, и это заставляло ее почувствовать себя не в своей тарелке. Они с Клотильдой обсудили список гостей, после чего Анжела предложила приступить к объезду плантаций, покуда солнце поднялось еще не так высоко.

Подали лошадей. Отставив в сторону маленькие чашечки, они лениво сошли по лестнице. Маркиз помог забраться в седло вначале Клотильде, затем Анжеле. Опершись рукой о плечо Филиппа, чтобы не потерять равновесия, она поставила свою ступню ему на ладонь и сразу почувствовала, как напряглись мышцы, когда он поднимал ее. Эта сцена показалась ужасно интимной, и это ее раздражало. Торопливо сделав посыл кобыле, она рысцой поскакала впереди всех.

Они объехали дом, поскакав под тенистыми ветвями магнолий, где чернокожие садовники рыхлили землю; миновали стоявшую в стороне кухню. Дым повис в тяжелом теплом воздухе, и ароматный запах печеного хлеба неотступно следовал за ними.

Дорожка была посыпана песком, по обеим ее сторонам лежали побеленные известью булыжники. За ними земля была темной и сырой. Дорожка извивалась между двумя рядами хижин, построенных из кипарисовых бревен, которые тоже были побелены известью. Возле их дверей резвились чернокожие детишки, а внутри домов, в дверных проемах были видны темные фигуры, бесстрастно взиравшие на проезжающих всадников. Анжеле показалось, что Филипп с большим вниманием разглядывает этих малышей. Он молчал, но она заметила, что он думает о том, что ни у кого из них не было такой светлой кожи, как у Оюмы, и губы ее вновь плотно сжались от неприязни.

Миновав хижины рабов, они, повернув направо, проехали мимо сарая с соломенной крышей, где измельчали стебли тростника. Там они увидели громадный плоский камень и длинный деревянный шест.

— Когда мы начинаем перемалывать тростник, — объяснила Анжела Филиппу, — этот шест привязывается к ярму мула, и он совершает круг за кругом, вращая камень.

— Я видел подобные мельницы в Вест-Индии, — тихо произнес Филипп.

— Этот камень был доставлен морем из Санто-Доминго, — сообщила она.

— Грубо сработан, но, вероятно, весьма эффективен, — сказал он нехотя, не желая, вероятно, больше обсуждать эту тему.

Она сжала губы.

За сараем она показала ему котлы, в которых варился тростник, покуда он не превращался в густую сахаристую массу.

— Я выращиваю тростника чуть больше того, чем могу переработать, — объяснила Анжела. — У меня есть несколько небольших экспериментальных полей, на которых я пытаюсь вырастить такой сорт, который будет хорошо выкристаллизовываться в этом климате.

— Месье Боре, как и вы, пытается заставить выкристаллизовываться луизианский сахарный тростник, но без особых успехов, — заметил маркиз.

Анжела вспыхнула.

— Разве можно сравнивать мои результаты с попытками месье Боре экспериментировать, — сухо ответила она.

Но она все же заметила, что, несмотря на показной скептицизм Филиппа, на самом деле все это его заинтересовало. В его проворных глазах сквозило понимание, а по выражению его лица она поняла, что он выказывал ко всему далеко не случайный интерес. Постепенно Анжела овладела собой. Она уверенно держалась в седле, — хозяйка всего того, что представало перед их глазами. Здесь она себя чувствовала явно в своей тарелке. Такую жизнь она сама выбрала для себя, — следовать примеру отца, отказаться от обычной роли луизианской женщины как хозяйки в доме мужа и матери кучи детишек, хотя, конечно, она плохо представляла себе, сколько для этого требовалось принести в жертву.

Описывая методы управления плантациями, размах производимых экспериментов, она отчаянно увлекалась этой темой; ее обычный низкий голос начинал звенеть от охватившего ее воодушевления. Щеки ее краснели. За тростником простирались плантации индигофера.

— Это застарелое поле, — сказала Анжела, указав ему на него рукой. — Мы просто замучены борьбой с жучками-паразитами.

За полем индиго темная, прерывистая полоса зарослей указывала на границу болот, раскинувшихся возле Нового Орлеана. Деревья там настолько сплелись с вьющимися растениями, что солнце не проникало сюда и царил гнетущий полумрак. Но, подъехав поближе, они увидели, что время от времени на поверхности темных стоячих вод появлялись блики яркого света. Заслышав цокот копыт их лошадей, в небо взлетали крупные птицы. Захлопав своими могучими крыльями, они тут же исчезали во мгле. При их приближении черепахи и аллигаторы мгновенно ныряли вглубь, словно бы растворяясь в мутной воде.

Терпкий и тяжелый болотный воздух проникал в легкие, — этот "аромат" составляли прелые листья, острый запах сырости и противная вонь от разлагающихся моллюсков. На краю болота пятнадцать или двадцать обнаженных по пояс рабов, стоя в черной жиже, лениво рыли канаву. По их телам струились капли пота, а на солнце кожа блестела, словно смазанная жиром слоновая кость.

— Боже, ну и работенка! — процедил сквозь зубы Филипп. — Что они делают?

— Ирригационный канал для осушения болота.

Под медленный ритм песнопения они бросали жидкую грязь на обе стороны канавы, которая тут же заполнялась водой. Грязь медленно высыхала на солнце, превращаясь в полоски довольно твердой почвы вдоль берегов нового канала. Вдоль этой дамбы прогуливался надсмотрщик, здоровенный мулат-полукровка с коротко постриженной бородкой. Заметив их, он направился навстречу кавалькаде.

— Через год или два, — продолжала объяснять Филиппу Анжела, — когда деревья высохнут, мы начнем заготовку древесины. После чего корни и пни будут сожжены, и я смогу занять это место тростником.

— Значит, вы уверены, что ваши эксперименты увенчаются успехом? — прокомментировал он ее слова, как ей показалось, с явным, доставляющим ему удовольствие снисхождением.

— Дело времени, месье. Скоро мы начнем собирать в поле пригодный для обработки сахарный тростник, из которого будем получать сахар, не уступающий по качеству импортируемому из Санто-Доминго.

— Анжела, какая ты умница! — восхищенно воскликнула Клотильда, которая все это время прислушивалась к их беседе.

— Вы, мадемуазель, весьма далеко заглядываете в будущее. На это может уйти вся жизнь.