Я ревновала? Нет. Скорее стало как-то мерзко на душе. И еще очень-очень обидно. Всеобщее мнение, что у мужчин бывают угрызения совести, исходит из смелого предположения, что у мужчин вообще есть совесть. Тогда я поняла, что обида терзает сердце гораздо больнее, чем ревность. Ранит, вгрызается в душу жестоко и глубоко. Дрожат губы, слезы непроизвольно катятся из глаз, и от этого становиться только хуже. Потому что отлично сознаешь, что он не стоит этих твоих слез. И вдруг становиться как-то страшно от понимания того, что ты по собственной глупости связала свою жизнь с этим ничтожеством, которое является отцом твоего ребенка. Страшно осмысления того, что ты проведешь с ним всю жизнь и будешь встречать старость.

Отвратительное чувство ужаса, гадливости и разочарования, а также, странное дело, жалости к себе охватило меня тогда. Опять меня предали. И не только меня, но и ни в чем неповинное дитя. За что? Почему? Все это было нелепым, бессмысленным и глубоко несправедливым.


Сейчас я еще не знала, что самое ужасное еще впереди. Некоторое время спустя в наш дом пришли бандиты.

Невысокий полноватый мужчина с печатью разврата на грубом жестоком лице представился Леханом. Он доходчиво объяснил мне, потрясая распиской за подписью Павла, что мой муж задолжал им огромную (по моим меркам) сумму денег. Озвучивать которую не имеет смысла. Достаточно сказать, что у меня таких денег просто не было, да и быть не могло. А где взять их - я даже не представляла. Далее последовали угрозы, что нашу машину обольют бензином и подожгут, что я найду изуродованный труп своего мужа на помойке, которая находилась в пятнадцати километрах от города. К тому времени я была уже даже счастлива увидеть этот самый труп в обозначенном месте. Муж сначала сидел и молчал, уставившись в пол. Затем рассказал, что у него этих денег нет. Он занимал их у бандюгов не для себя, а для своего "друга", которому тут же и отдал всю сумму. Друзей, скажем прямо, у Павла не было. Одни собутыльники и знакомые, с которыми он весело проводил время "устав" от семьи. Этот самый "друг" впоследствии так и не нашелся, благополучно исчезнув из поля зрения моего мужа вместе с капиталом, о котором идет речь. Я не могла постичь, как я могла связать свою жизнь с этим недоумком из чукотского стойбища.

Но как я могла предположить тогда, когда мы были еще совсем юны и беззаботны, что семейная жизнь с ним будет такой? Мне казалось, что я хорошо знаю его, но как же сильно я ошибалась. А сейчас, как там говориться? Поближе узнаешь - подальше пошлешь.


Я вышла на балкон. Во дворе гуляла моя мама с Никиткой. На обочине стояла шикарная иномарка. Из нее вышел Лехан. Он долго беседовал о чем-то с моей мамой, потрепал по волосам ребенка, а затем поднял голову вверх и, встретившись со мной взглядом, ухмыльнулся мерзкой такой улыбочкой. Никогда мне еще не было так страшно. Жутко до дрожи в коленях и стужи внутри. Вот тут я и сломалась.

Я продала машину, но за нее заплатили копейки. Тогда я продала квартиру и расплатилась-таки с бандитами. Подала на развод и переехала вместе с сыном жить к своей маме, которая обитала вместе со старой бабушкой в маленькой двухкомнатной квартирке. Ни звонки свекрови, ни уговоры мамы, смысл которых заключался в том, что все в жизни бывает, что без мужа одной с ребенком мне будет еще тяжелее, не помогли. Некоторые вещи просто нельзя простить. А жить с человеком, которого ненавидишь, презираешь, один вид которого вызывает острый приступ тошноты, конечно же, не стоит. Меняются времена, меняются обстоятельства, но люди не меняются. Не меняются никогда.

Сказать, что мне было плохо, значит не сказать ничего. Моя жизнь накрылась алкогольными парами и клубами табачного дыма. На работу я приходила с красными глазами и больной головой, терзаемая тошнотой и слабостью. Пребывая в коматозном состоянии, часто отпрашивалась, не способная даже ни о чем думать, не то, что работать. Моя жизнь стремительно катилась под откос. И не было никакого желания что-либо делать, чтобы остановить этот поезд из обиды, отчаянья, боли и беспросветности. Люди как скрипки: когда рвется последняя струна, становишься деревом.


Это был транс, это была полная потеря связи с реальностью, когда я плавала в тумане. Вернуть бы эти впустую прожитые, израсходованные на никчемную жизнь дни, лишенные чувств, эмоций, красок, покрытые серой пеленой, когда душа моя очерствела, поросла коркой, разучилась любить, когда тоска и депрессия затмевали от меня яркие цвета моей собственной жизни... Когда я влачила себя изо дня в день, просыпаясь по утрам с тупым разочарованием и желанием, чтобы этот ожидающий меня пустой день не начинался. Разочаровывалась я, просыпаясь, потому что сны были ярче моей реальности, были светлее того, что я видела в действительности... Я снова мчалась с Арсеном на мотоцикле в той самой счастливой жизни, которая не состоялась.

Старую бабушку и маму раздражали крики и шум, который производил в их доме шустрый Никитка. Сначала пошли упреки в моей непутевости, из которых следовало, что я одна во всем виновата. А я и не возражала. Мы сами строим свою жизнь, и если что-то идет не так, значит, именно мы сами когда-то ошиблись, где-то и как-то неправильно поступили и теперь пожинаем плоды своей оплошности. Но моя безропотность только подстегивала их злобу. Упреки перешли в скандалы, и жизнь стала совсем невыносимой.

Я стремительно падала в глубокий темный колодец, и все, что еще заставляло цепляться меня за его края - это осознание того, что я так нужна Никитке. Однажды он подошел, забрался ко мне на колени и так пронзительно посмотрел в глаза, что меня как будто кипятком ошпарили. Неужели для того, чтобы ожить после многомесячной летаргии, мне нужен был этот взгляд, чистый светлый взгляд моего малыша? Что же я делаю? Что он будет делать без меня? Я не вправе оставлять его сиротой при живой матери. Я должна справиться, ради него.

К счастью, слабость была недолгой. В одну тяжелую бессонную ночь я дошла до пределов отчаяния, но очень скоро на смену ему явилась холодная бесстрашная решимость, и я почувствовала, что готова очертя голову ринуться в бой. Безумный гнев бушевал в сердце, оказавшись живительным лекарством, ибо благодаря ему разогревалась кровь, а тело наливалось силой.

И тут я поняла, что уже сто лет никого не люблю, даже саму себя. А бывшего мужа просто ненавижу. Нелюбовь - это всего лишь вежливая отстраненность, тогда как ненависть - чувство активное, провоцирующее на действие. Я должна ему, всем и, прежде всего, себе доказать, что гнусь, но не ломаюсь. И все у меня будет хорошо. Обязательно.

И тогда постепенно я стала выбираться из мрачной пустоты, в которой пребывала все последние месяцы. Появилось желание жить и бороться. Я не позволю этой жестокой суке-судьбе уничтожить меня, втоптать в грязь, сравнять с землей.

И вот тогда появился он - тот, который когда-то перевернул всю мою жизнь, все мое сознание. Разбил сердце, бередил душу. Он явился спустя пять лет, чтобы перевернуть ее снова. В смысле, и сердце, и душу, и жизнь.




Глава 4.




Арсений.



Уйду по-утру босиком,

По свежей солнечной росе,

И не жалея ни о чем,

Забуду с радостью про всех.

И зашумит по-утру дождь,

И захлебнусь от счастья я,

И сядет бабочка на нос,

И запоет душа моя.

Мне хорошо в моей траве,

Наедине с моим дождем.

Когда нет мыслей в голове,

Я не жалею ни о чем.



Как же я ненавижу командировки. Проснувшись (или не проснувшись) в пять утра, для того чтобы успеть обновить фасад к шести, я чувствовала себя до того несчастной, что даже расплакаться хотелось. Горько так, навзрыд. Как плачут обиженные дети. Только я была уже взрослой женщиной и понимала, что меня вряд ли кто пожалеет.

Со вздохом я отошла от зеркала. Оно показывало фильм под названием "Утро в китайской деревне". И поплелась на остановку, где меня должен был подобрать директор на своем блистательном автомобиле.

К тому времени я поступила учиться заочно на юридический и устроилась работать в небольшую, но успешную фирму в своем городке.

Мой директор (назовем его А.С.) - молодой импозантный мужчина с приятным характером. Вот только есть у него один недостаток - он женат. Я знала, что он мне симпатизирует, но отбивать чужого мужчину: нет, до такого я опускаться не намерена. Помимо жены у него также имелся ребенок. А на чужих костях, счастья, как известно, не построишь.

Ну, это опять лирическое отступление, а далее про командировку.

В сии малоприятные для меня поездки в город (не люблю зацикливаться на географии, по сему обозначу его как Яр) я моталась минимум пару раз в месяц. Компания всегда была разная, но условия схожие. Нормально поесть мало когда удавалось, приходилось в основном ограничиваться перекусами в виде пирожков, мороженного, шоколадок. Спасибо моему молодому организму и крепкому желудку - они пока не подводили. Про затекшую от трехчасовой езды шею, ноющую поясницу, слипающиеся глаза и прочие "удовольствия", пожалуй, пропустим.

А.С. высадил меня у здания, условно именуемого мной "пентагоном" для выполнения моих непосредственных должностных обязанностей, а сам свалил по своим директорским делам. Проносившись по этажам полдня, как сайгак по пустыне, с высунутым языком и испариной во всех местах я, наконец, завершила свое задание, уладила все рабочие проблемы и скользкие моменты. Вызвонив директора, узнала, что могла бы и не торопиться. Короче, ближайшие часа три я была свободна, как птица в полете.

Наступил как раз один из тех стоп-кадров, когда можно как следует расслабиться и уделить время себе любимой, к чему я совершенно не привыкла. Потому решила начать с ублажения своего многострадального желудка, и забралась в ближайшее кафе.

Кафе рядом с пентагоном было просто потрясным. Там продавались вкуснейшие пирожные и не менее вкусное кофе. Затарившись тем и другим, я заняла свободный столик и наслаждалась жизнью.

Внезапно моя нирвана была бесцеремонно прервана. За мой столик, как раз напротив меня, плюхнулся молодой мужчина. Сердито воззрившись на него, я чуть было не подавилась пирожком. Немного похлопав глазами, я решила, что много работать вредно для здоровья. Как в той поговорке. От работы дохнут кони, ну а я - бессмертный пони. Может, конечно, и бессмертный, но явно уже больной. У меня, несомненно, начались визуальные галлюцинации, потому как передо мной сидел Арсен своей собственной неподражаемой персоной.

Даже спустя несколько лет я не могла его не узнать. Он влился в мою кровь, въелся в плоть, оставил отпечаток в душе. Все такой же невероятно красивый, чертовски соблазнительный, но... Совсем другой. Если видишь в стенке руки - не волнуйся: это глюки. Точно глюки... Это не мог быть он.

Подсевший ко мне мужчина был упакован в дорогой летний костюм кремового цвета. Его белоснежная рубашка из тончайшего материала была куплена не в ближайшем универмаге. Это было понятно даже дилетанту. Прическа идеальна: волосок к волоску. На ухоженных руках - дорогие часы и кольца. Обручального, однако, не было.

Мне даже стало неудобно за свой хлопковый белый сарафанчик в мелкий цветочек. Но моя одежда соответствует моей зарплате. Да еще и ребенка на что-то кормить надо. А вот он сколько школ успел покрасить, чтобы так прибарахлиться?

- Лелька, это ты? - это был его голос, такой далекий и такой близкий.

- Арсен? - я продолжала глупо хлопать глазами.

- Значит ты..., - констатировал он факт. - А ты почти не изменилась...

- Зато ты очень изменился, - ядовито процедила, наконец, придя в себя.

Арсен рассмеялся, отчего я чуть не подпрыгнула на стуле. Он еще и ржет, как конь. Чего же тут смешного? Он бросил меня. Поматросил и бросил. А теперь хахалится с довольной мордой. Захотелось выцарапать ему карие очи.

- Лель, это была шутка. Ты помнишь Азара? Он мой друг и деловой партнер. Мы вместе строим бизнес. Тогда мы сильно напились на одной вечеринке и поспорили. Он утверждал, что простым работникам живется проще, а они вечно чем-то недовольны. Рабочие на его заводе в то время устроили забастовку с требованием повысить зарплаты. Я предложил пойти на уступки. С моей точки зрения было проще немного потратиться, чем обучать новых людей. Азар был со мной не согласен. Ну, мы и решили наняться куда-нибудь, где нас никто не знает, простыми работниками. Проверить, кто дольше продержится в этом новом для нас обоих амплуа. Кто первый не выдержит, тот и проспорил.