– Хо, моя дорогая леди! Пришло время повеселиться! Позвольте…

Он запнулся на полуслове. Я проследила за направлением его взгляда и уставилась прямо в темно-синие глаза сэра Джона Невилла. У меня перехватило дыхание.

– Леди Исобел, прошу оказать мне честь и принять приглашение на танец, – сказал он звучным голосом, в котором чувствовался северный акцент.

Он знал, как меня зовут! Я с трудом втянула в себя воздух и молча встала. Он поклонился сестре Мадлен, и монахиня поднялась, неохотно пропуская меня; бедняжку слегка покачивало. Она была явно недовольна, однако я не обратила на это внимания и протянула лорду руку. Прикосновение сэра Джона было легким, но властным. Он повел меня в центр зала. Мы вместе с другими танцорами встали в позиции на полу, усыпанном лепестками роз. В экзотическом ритме танца было что-то мавританское. Мы двигались вместе: короткий шаг в сторону, три шага вперед, два назад и поворот. Я едва сознавала, что делаю. Его глаза сжигали меня, но я не могла отвести взгляд. Мы делали па, ненадолго расставались и снова возвращались друг к другу. Я ощутила его дыхание, и пламя свеч поплыло, стены расступились, а все другие пары куда-то исчезли. Во всем мире были только он, я и музыка. Неистовый ветер под ногами гнал меня то вперед, то назад. Он встал на колено, и я медленно обошла его кругом, чувствуя себя как во сне. Моя рука не покидала его руки, он не сводил с меня глаз. Потом он поднялся и начал обходить меня. Время остановилось; я застыла на месте, чувствуя, что мое сердце объято пламенем.

Мы сделали два шага вперед, шаг назад, закружились и совершили короткий шаг в сторону. Мы танцевали рука в руке, лицом к лицу, двигаясь медленно и плавно сначала в одну сторону, потом в другую, и были двумя половинками идеального круга, вращавшимися в вечности, вращавшимися, вращавшимися… Воздух заполняла мелодия; мне было нечем дышать, но я не могла отвести от него глаз, не могла убрать руку. Мне отчаянно не хотелось уходить, не хотелось, чтобы танец кончался, не хотелось возвращаться в скучный мир, который я знала.

Но конец наступил. Внезапно зазвенели бубны, и мы застыли на месте, глядя в глаза друг другу и дыша в унисон, как дрожавшие в воздухе ноты. Песня закончилась; мир перестал вращаться. Я пыталась взять себя в руки, но сердце неистово колотилось о ребра, а бурно вздымавшаяся грудь выдавала мои чувства. Сильное головокружение, вызванное стыдом, жарой и возбуждением, заставило меня зашататься и поднести руку ко лбу.

– Миледи, – сказал он, придержав меня за локоть, – похоже, нам нужно подышать свежим воздухом. Здесь очень душно.

Я кивнула, приподняв уголки рта. А потом вспомнила о сестре Мадлен. Она ни за что не позволит мне выйти из комнаты с мужчиной, тем более с рыцарем. А тем более с Невиллом.

– Но… – Я повернулась и посмотрела в сторону, где сидела старая монахиня.

– Конечно, мы попросим разрешения. – В голосе сэра Джона чувствовалась улыбка.

Когда мы добрались до сестры Мадлен, я поняла, что это значило. Монахиня сидела не на скамье, а в обитом гобеленом кресле, стоявшем в углу, и громко храпела, свесив голову набок. Ее рука сжимала хрустальный бокал, спрятанный в складках юбок. Последние капли вина вылились на ее колени, а сам бокал покачивался в такт храпу вверх и вниз, как корабль в море.

Я подавила смешок и посмотрела на сэра Джона.

– Миледи, кажется, сестра Мадлен не в том состоянии, чтобы дать нам разрешение. – Глаза Невилла мерцали, на щеках возникли ямочки, которым было невозможно сопротивляться. Он протянул мне руку, и я инстинктивно приняла ее. Я помнила слугу, маячившего рядом с сестрой, понимала, что искушение было подстроено нарочно, но мне не было до этого никакого дела.

Воздух был прохладным, вечер – прекрасным; в цветах, росших в обнесенном стеной маленьком саду, сверкали капли дождя. Из открытых окон большого зала доносилась музыка. Мы миновали слугу с подносом апельсинов и группу веселых придворных дам и кавалеров, стоявших посреди роз у гладкого каменного фонтана.

– Мне сказали, что вы – сторонница Ланкастеров, – промолвил он.

– А мне сказали, что вы – сторонник Йорков. И что все йоркисты – насильники и убийцы, – ответила я, лукаво глядя на него из-под ресниц.

Сэр Джон рассмеялся чудесным грудным смехом, и на его щеках вновь появились обворожительные ямочки. В его темно-синих глазах мерцали искры.

– Не верьте тому, что слышали. Есть несколько исключений.

Я посмотрела на пса, весело трусившего за хозяином.

– А он кто, йоркист или ланкастерец? Как по-вашему?

– Йоркист. Но иногда забывает об этом и лижет ланкастерцев. – Невилл говорил серьезно, но его выдавал приподнявшийся уголок рта.

Я улыбалась, как блаженная.

– Он всегда с вами?

– Всегда. За исключением моментов опасности. Например, во время битвы… или танцев. Тогда он следит за мной из шатра… или из-под стола… Понимаете, у него больше здравого смысла, чем у меня. – Он смотрел в мои глаза, и я даже при свете звезд видела в них пламя, сжигавшее меня во время танца.

Я опустила глаза и сказала:

– Нортумбрия прекрасна. Я была там однажды.

– Но Кембриджшир еще красивее. Я был бы рад приезжать сюда чаще.

Я бросила на него взгляд. Он улыбался, словно зная, что я пойму намек. Я снова вспыхнула, почувствовала, что мои щеки стали красными как маки, и порадовалась, что вокруг стоит ночная тьма.

Мы прошли дальше. Там не было ни факелов, ни любопытных глаз, если не считать глаз серебряных звезд, мерцавших над нами. Музыка стихла, и только стрекотание сверчков нарушало тишину. Я остро ощущала близость Джона и жаждала его прикосновения. Он сказал:

– Я не имел чести знать вашего отца – упокой Господь его душу, – но зато знаю вашего дядю. Граф Вустер – человек ученый и благочестивый.

Такой поворот беседы слегка успокоил меня.

– Это верно. Он обожает науку и в детстве научил меня любить рукописи.

– И что же вы читали?

– Овидия, Кристину де Лизан,[13] Еврипида, Сократа, Гомера, Платона и… и…

– Хватит, хватит! – засмеялся он. – Ничего другого от племянницы такого человека я и не ожидал. Боюсь, я сам читал не так уж много, если не считать «De Rei Militari».

То, что Джон упомянул великий учебник военного искусства, меня печалило, но позволило понять то, чего нельзя было заподозрить по его внешнему виду. Настоящее тяготило этого рыцаря, несмотря на его легкую болтовню, и я чувствовала: за его беспечной внешностью скрывается глубокая и задумчивая натура. Моя душа непреодолимо устремилась к нему.

– Леди Исобел, вы знали, что мы с вами в родстве? Ваш дядя, граф Вустер, когда-то был женат на моей сестре Сесилии, упокой Господь ее душу.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Мне об этом никто никогда не рассказывал.

– Конечно, это было, много лет назад, еще в его бытность лордом Типтофтом. Моя Сестра была его первой женой. Они прожили несколько месяцев, а потом она умерла.

Я промямлила какие-то соболезнования, все еще пораженная услышанным.

– Я этого не знала. Я-помню-только тетю Элизабет. Она умерла, когда я была маленькой.

Джон слегка улыбнулся:

– Элизабет Грейндор была его второй женой. Когда граф, Вустер, женился на моей сестре, вы были младенцем. Рискну утверждать, что в наши дни мало кто станет хвастаться родством с йоркистом.

Я не ответила. Во-первых, отрицать это было бы глупо; во-вторых, я еще не переварила новость о том, что наши семьи были в свойстве. При мысли об этом в моем сердце зародилась искра надежды.

– Теперь, ващ дядя – лорд-наместник Ирландии, поэтому я все понимаю. Вы не слышали, как он поживает? – спросил Невилл.

– Хорошо поживает, – ответила я более весело, чем, собиралась. Душа приняла слова Джона, и теперь меня переполняла радость, – Он писал, что после возвращения из Ирландии собирается совершить путешествие в Иерусалим. Возможно, он проведет некоторое время в Падуе, изучая Священное Писание, латынь и греческий.

– Действительно, он говорил мне об этом год назад, когда уезжал. Кажется, он хотел перевести Овидия с латыни… – Внезапно сэр Джон резко спросил: – Сколько вам лет?

Когда я замешкалась с ответом, он улыбнулся:

– Если вы боитесь Руфуса, то даю вам честное слово: он никому ничего не скажет.

Я не смогла с собой справиться, прыснула со смеху и наконец сказала:

– Пятнадцать.

– Это правда, что вы находитесь под опекой Маргариты Анжуйской?

Я не представляла себе, как на меня подействует этот вопрос. Он тут же напомнил мне, что Невиллы – нежеланные гости при дворе. Сотканный мною кокон фантазии лопнул. Я тут же опомнилась. Виной тому был либо свежий воздух, от которого прояснилась голова, либо удар по моим чувствам, которые были такими же распутными, как у девицы из харчевни, либо вновь воскресшие в моем мозгу слова отца: «Не целься слишком высоко, не проси слишком многого. Самые большие несчастья мы причиняем себе сами…» Я сразу поняла, что поторопилась и сделала глупость. Брак, который когда-то связал наши семьи, стал достоянием истории; эта нить давно пресеклась. Времена изменились, ненависть усилилась. Наше былое свойство ничего не значит, ничего не меняет. Разделяющая нас пропасть остается широкой, как бурное море. Этот рыцарь принадлежал к одному из самых могущественных родов христианского мира и был врагом королевы, которой меня отдали под опеку. А вдруг он играл со мной ради собственного удовольствия, желая как-то унизить ненавистную ему королеву? А даже если это и не так, какая разница? Он для меня так же недоступен, как звезды над головой. Я забыла свое место, слишком высоко замахнулась, попросила невозможного, и Небеса ответили, послав мне огонь. Нужно опомниться, пока, еще есть надежда на спасение. Моя няня была права. Я беспечная, глупая и своевольная. Неужели я никогда ничему не научусь?

– Милорд, это правда. Я действительно нахожусь под опекой королевы. Нам не следовало быть здесь. Вы сами это понимаете. Прошу вас, верните меня моей камеристке, и давайте забудем о нашем знакомстве. – Слова срывались с моих губ, как камни.

В глазах рыцаря появилось странное выражение. На мгновение он оцепенел, потом выпрямился во весь рост и сказал чужим голосом, который вонзился мне в сердце, как стрела:

– Да, миледи, вы правы. Прошу принять мои извинения. Я немедленно отведу вас обратно. – Он согнул локоть. Я положила ладонь на его рукав так осторожно, словно прикасалась к раскаленному железу. Мы повернулись и пошли по мокрому саду в зал, который не должны были покидать.

В ту ночь я не спала. Лежала без сна в темноте и молча плакала в подушку, прислушиваясь к храпу сестры Мадлен и считая удары церковных колоколов, отмечавшие каждый час. Я знала, что никогда не забуду наш сладостный танец, но надеялась, что время излечит это горе и жизнь продолжится. Во всяком случае, так говорили прочитанные мной книги.

Утро выдалось ясным и солнечным, но веселая песнь жаворонка вновь ранила меня и окутала коконом страдания. Сэр Джон не медлил; я узнала, что он уехал еще до первых петухов. Аппетита у меня не было, и я едва ли съела бы даже кусочек хлеба, если бы меня не заставила это сделать сестра Мадлен. Мы стояли во дворе, следя за тем, как конюхи седлают наших лошадей, и мне казалось, что собаки еще никогда не лаяли так злобно. Когда колокола зазвонили к заутрене, ворота со стуком захлопнулись за нашими спинами, и мы отправились в путь. Чем дальше мы отъезжали, тем меньше становился замок из красного кирпича. Деревянные дома, окружавшие замок, постепенно сменялись хижинами, сараями, полями и унылыми пустошами. Я смотрела на высокие травы и цветы, опаленные солнцем; тишина этого мира, казавшаяся особенно пронзительной после шумного вчерашнего вечера, разрывала мне сердце, и я чувствовала себя так, словно очутилась в пустыне. Подковы моей верховой лошади цокали по дороге «клиппити-клоп, клиппити-клоп», и этот мерный звук громом отдавался в моих ушах. Не в силах справиться с собой, я натянула поводья, дала остальным обогнать себя и оглянулась на выжженный солнцем вереск, за которым остался замок Таттерсхолл.

– Вчера вечером ты смеялась и танцевала без устали, а сегодня стала тихой, как мышка рядом с котом, – повернувшись в седле, сказала сестра Мадлен. – В чем дело, та Cherie.[14]

Я не ответила. Мне казалось, что я потеряла дар речи. На сердце лежала тяжесть, слезы слепили глава. Догнав сестру Мадлен, я наклонила голову и спрятала лицо.

Сестра сжала мою руку.

– Ты молода, детка, – негромко сказала она. – Однажды придет другой и заставит тебя забыть.

Тут я подняла голову, посмотрела на сестру Мадлен и поняла, что впервые вижу старую монахиню такой, какая она есть.

Глава третья

Август 1456 г.


Я бежала под проливным дождем по каменистому, поросшему колючками склону холма и не могла остановиться. Я не знала, куда бегу, знала только то, что должна спасаться от какого-то преследовавшего меня создания. Охваченная черным страхом, я оглядывалась; мое сердце колотилось, в ушах звенела кровь, но тьма была непроглядной. Где спасение? Где убежище? Если эта тварь схватит меня, моей судьбе не позавидуешь! Ужас добавлял мне сил, но, когда дорога стала грязной, скорость моего передвижения замедлилась. Неизвестно откуда взявшиеся узловатые сучья извивались и были полны грозной жизни; они дышали и хватали меня, когда я в темноте пробегала мимо. Я пыталась не кричать и бежала дальше, то и дело спотыкаясь и чуть не падая. Воздух оглашали рыдания и жалобные вопли. Я заткнула уши, чтобы не слышать их. Внезапно дорога кончилась. Что-то преградило мне путь; но, как ни странно, я почувствовала не страх, а успокоение. Перед моими глазами реял цветок; то была белая роза. Почувствовав, что крики прекратились, я перестала затыкать уши, и роза плавно опустилась мне в руки. Меня восхитила ее странная, почти эфирная красота. Потом я подняла глаза. На меня с улыбкой смотрел сэр Джон Невилл. Меня залила теплая волна, губы раздвинулись от радости, и я уронила цветок. Сэр Джон наклонился его поднять, потом выпрямился и превратился в незнакомца, стоявшего в тени, где я не могла видеть его лицо. Незнакомец протянул мне цветок, но теперь роза была алой, а не белой. Я не хотела ее брать, однако роза сама прыгнула мне в руки, и я увидела, что с ее лепестков капает кровь. Это кровь превратила белую розу в алую! Я бросила цветок и отпрянула, вскрикнув от ужаса…