– Исобел, у меня есть новости.

У меня перехватило дыхание.

– Не сейчас, милый, – быстро сказала я, зажимая ему рот губами. – Новости могут подождать. Сейчас наше время… время для любви…

Джон обнял меня и страстно поцеловал. Моя измученная душа растаяла от этого поцелуя; мы бешено двигались в такт, ощущая ту же полную гармонию, которую ощущали всегда. Мир вращался, а мы поднимались все выше и выше, в бесконечные небеса, а потом вокруг рассыпался миллион звезд, принеся нам спокойствие и удовлетворение.

Новости, которые принес Джон, действительно оказались мрачными. Некоторые из них я уже знала от бродячих торговцев, но услышать их из уст мужа было еще страшнее. Уорик, не веривший, что гарнизон Кале отказался впустить его; еще целый месяц плавал вокруг, но в мае ему пришлось проглотить гордость и попросить убежища во Франции. За это время он понял, что Англия скорее согласится терпеть на троне Эдуарда, чем примет его недалекого и безрассудного брата Кларенса. Уорик и французский король собрались вместе, чтобы раскинуть мозгами и придумать план. Результат этих встреч потряс мир.

«Это слишком страшно, чтобы быть правдой», – подумала я. Но закрывать глаза и затыкать уши было бесполезно. Людовик XI по кличке Король-Паук завлек в свои сети Уорика и Маргариту и заставил их заключить союз против Эдуарда. Они должны были одновременно вторгнуться в Англию и восстановить на троне Генриха VI. Их примирение произошло благодаря поразительному умению Людовика убеждать, потому что злейших врагов нельзя было себе представить: Маргарита ненавидела Уорика больше всех на свете, а отвращение Уорика к прежней королеве превышало его отвращение к Элизабет Вудвилл. Новая королева не нанесла ему и сотой доли вреда, причиненного старой; тем не менее он ползал в ногах у убийцы своего отца и брата, извинялся и умолял Маргариту о прощении.

«Это слишком ужасно», – думала я, гуляя по рощам, засыпанным палой осенней листвой. Джон отправился в Понтефракт, комендантом которого продолжал оставаться. Я с горечью думала о том, почему Эдуард оставил его на этом посту. К жестоким ударам, нанесенным Джону в марте и июне, добавился еще один. Король освободил Джона от обязанности защищать от скоттов Западную марку и поручил охрану границы своему семнадцатилетнему брату Дикону.

Под моими ногами хрустели сухие ветки. Прислонившись к дереву, чтобы унять дыхание, я подумала: «Лучше бы он вонзил Джону кинжал в сердце».

– Почему? Что я сделал? – спросил меня в тот день убитый горем Джон.

«Ничего, – подумала я. – Ты все принес в жертву своему королю, а он предал тебя и продолжает предавать». А вслух ответила:

– Любимый, ты говорил королю правду, а он тебе лгал. Преданность – качество, которое требуется от обеих сторон. – Бесчестный и низкий Эдуард вызывал у меня ненависть, но я не советовала Джону бросить его; решение он должен был принять сам.

Нужно было идти дальше. Я шла по трещавшим сучьям и отводила в стороны колючие ветки, преграждавшие путь. Почему-то мне вспомнился Сомерсет. «Положение у него трудное, – сказал сэр Томас Мэлори, узнав, что Эдуард помиловал герцога. – Время покажет». Так и вышло. Сомерсет вернулся к Ланкастерам и умер, сражаясь за них.

Одни животные быстро перебегали тропу, другие замирали на месте и осторожно следили за мной. Остановившись у ручейка, я опустила лицо в воду и начала жадно пить. Язык запекся и распух, сердце стучало с такими перебоями, что мне стало страшно. Ручеек негромко журчал, отражая мое лицо на фоне голубого неба. Все выглядело таким мирным… Но этот мир был иллюзией. Я посмотрела на небо, обрамленное мертвыми сучьями. Договор Уорика и Маргариты был скреплен обручением шестнадцатилетнего сына Маргариты Эдуарда с милой Анной, дочерью Уорика, любившей Дикона. Перед моим мысленным взором возник принц Эдуард. В Ковентри этот шестилетний мальчик спокойно говорил об отрубленных головах.

Обручение должно было состояться в декабре в Амбуазе. Дикон тяжело перенес эту новость. Окруженный Вудвиллами, которых он ненавидел не меньше, чем Джон, мальчик держался в стороне от всех. Эдуарду он был предан всецело, но сохранять эту преданность ему было легче, чем Джону, потому что рядом с ним был брат. Оба брата Джона были изменниками, он находился на вражеской территории, отвергнутый своим королем и презираемый всеми остальными, и был вынужден терпеть множество унижений со стороны Перси. А Перси есть Перси: им было мало раны, нанесенной Джону лишением графского титула, и они постоянно растравляли ее оскорблениями.

Положение Джона терзало мне душу днем и ночью, лишало сна и причиняло такие нравственные мучения, которых я раньше не знала. Брату Джона Джорджу приходилось легче: он был архиепископом, не боялся гнева Эдуарда и в один прекрасный день мог заключить с ним мир. В отличие от Уорика, который дважды восставал против короля. Эдуарду оставалось только одно: настичь кузена и убить. Как Джон это выносит? Разве он может убить родного брата или отослать его королю, чтобы Эдуард отрубил ему голову? Джон всегда– ненавидел измену и всегда жил в соответствии со своим девизом: «Честь, преданность и любовь». Он долго отказывался считать своих братьев изменниками, но теперь был сам по себе; если поддержать одного, другой сочтет его предателем.

«Боже? – мысленно воскликнула я. – Где Ты? Ты меня слышишь? Ты можешь помочь нам?»

Кого должен выбрать Джон? И как он может это сделать? Я запрокинула голову и крикнула в небо:

– Эдуард, будь ты проклят! И ты, Элизабет Вудвилл, тоже! Пусть Ад поглотит ваши зловонные души!

После прогулки по лесу я вернулась к исполйению своих обязанностей, испытывая тайный стад. Мне не следовало проклинать короля и королеву, но я это сделала, а проклятие назад не возьмешь. Я не сомневалась, что заплачу за свои слова дорогой ценой, но это не уменьшало моей вины. Я все больше времени проводила в молитвах, прося даровать мне прощение, а Джону – силы одолеть черное отчаяние, ожидавшее мужа независимо от выбора, который ему предстояло сделать. А потом Джон неожиданно вернулся домой.

Он был изможден сильнее обычного. Потеря графского титула отняла у него все. От Джона осталась одна пустая оболочка, еще способная двигаться. Я положила голову ему на плечо, мы пошли в «спальню и сели у огня, обняв друг друга.

– Уорик написал мне из Франции, – сказал Джон. – Он возвращается в Англию вместе с Маргаритой, чтобы вернуть корону Генриху. – Муж посмотрел на меня измученным взглядом. – Просит меня перейти на его сторону и сражаться вместе с ним. Говорит, что мое место там.

Я тяжело вздохнула, собралась с силами и, ожидая ответа и одновременно боясь его услышать, спросила:

– Ты уже принял решение, верно?

– У меня нет выбора. Я не был с Томасом, и Томас погиб… Я должен быть рядом с Уориком. – Лицо Джона потемнело от чувства, названия которого я не знала.

Значит, я была права. После Уэйкфилда слова Томаса пугали Джона, и он винил себя в смерти брата.

– Исобел, всю мою жизнь я боролся за мир и пытался жить честно. Но мир оказался мечтой, а честь – понятие растяжимое. Какой бы путь я ни выбрал, надежды на мир нет. И на сохранение чести тоже. К добру или к худу, но я должен быть рядом с братьями. Кто идет против друзей, знакомых и родни, сражается с бурей в одиночку. Любимая, это мне больше не по силам.

Именно этого я и хотела; другого выбора у него не было. Но теперь, когда решение было принято, я ничего не чувствовала. Ни отчаяния, ни радости, ни сомнений. Ничего.

Я положила ладонь на его руку:

– Джон, ты всегда поступал правильно. Мало кто может сказать это о себе. Будь по-твоему, любимый.

После отъезда Джона я почувствовала усталость и решила прилечь. Очнувшись, я поняла, что лежу на покрывале среди розовых лепестков во дворе замка Уоркуорт. Вокруг взад и вперед сновали незнакомые люди и не обращали внимания ни на меня, ни на звучавшую музыку. Я узнала веселую кельтскую мелодию, под которую танцевала в Таттерсхолле, и осмотрелась, разыскивая взглядом музыкантов, но так и не нашла. Когда я встала, на меня дождем посыпались алые и белые лепестки. Я подняла глаза к небу, но неба не было тоже. Только башни. И вдруг ослепительная молния осветила ворота замка. Джон сидел на коне, облаченный в сверкающие доспехи, окруженный богато одетыми рыцарями, а над его головой развевалось знамя с грифоном. У меня бешено забилось сердце. Я спряталась за каменной колонной, боясь попасться ему на глаза, потому что Джон сидел не на Саладине, а на вороном боевом коне Эдуарда и выглядел изменившимся. Когда Джон въехал во двор, у его ног начал сгущаться туман; испуганный конь встал на дыбы и яростно заржал. Но, как ни странно, Джон только улыбнулся. Он успокоил лошадь, причем сделал это так бережно и изящно, словно танцевал с животным. Потом муж посмотрел в мою сторону, как будто знал, что я наблюдаю за ним, и бросил мне алую розу. Я быстро спряталась за колонну, пытаясь справиться с сердцебиением, а когда, выглянула снова, то не увидела ничего, кроме непроницаемого тумана и алой розы, лежавшей у моих ног. Двор замка был пуст. Но музыка продолжала играть…

Открыв глаза, я обнаружила, что лежу на кровати. За окном было темно. «Это был всего лишь дурной сон», – подумала я, тяжело вздохнула и уставилась в темноту, гадая, что нам принесет завтрашний день.

В конце сентября на севере началось новое восстание. Новый граф Нортумберленд короля Эдуарда, Генри Перси, не ударил палец о палец, чтобы подавить его. Не получив ответа от Джона, Эдуард выступил на север сам. Воспользовавшись этим, Уорик высадился в Плимуте, где под его знамена начали стекаться люди. Весть о высадке настигла Эдуарда в Йорке. Король немедленно послал сообщение Джону, потребовав соединиться в Донкастере с частью армии, которой он командовал.

Когда в Ситон-Делаваль прискакал гонец, мы собирали в саду яблоки. Бросив детей и слуг, я устремилась к нему. Человек опустился на колено и сказал, не глядя мне в глаза:

– Маркиза Монтегью, я привез вам послание от мужа, милорда маркиза.

Я взяла у него письмо, готовая ко всему.

– Скажи на кухне, чтобы тебя как следует накормили, и садись к огню. Похоже, вечер будет холодный.

Я смотрела ему вслед со спокойствием, причины которого не понимала; было ясно, что новости гонец принёс плохие. Так и вышло. У Донкастера Джон остановил солдат и сказал им, что он всегда хранил верность Эдуарду и шел против своих братьев и родственников. Но король лишил его титула и сделал графом Нортумберлендским Перси, отец и братья которого погибли, сражаясь за Ланкастеров. «Я сказал им, что король Эдуард сделал меня нищим, оставив мне поместье размером с гнездо сороки, – писал он. – И дал им право самостоятельно решить, останутся ли они со мной или уйдут. Люди долго не раздумывали. Почти все оглушительно крикнули: «Да здравствует Уорик? Да здравствует Монтегью!»

Значит, солдаты пошли за своим командиром. Это меня не удивило. Я помнила, с каким уважением говорил о Джоне родственник Агнес. Закаленный старый солдат сказал: «Миледи, теперь мы готовы сделать для него что угодно. Пойдем за ним хоть на край света. Все до последнего». Я сложила письмо и пошла искать гонца. Он ел яблочный пирог и заигрывал с кухаркой. Увидев меня, гонец встал, быстро прожевал и проглотил кусок и опустился на колено.

Я жестом велела ему подняться и спросила:

– Когда ты оставил моего милорда мужа?

– Два дня назад у Донкастера, миледи.

– Мой милорд муж схватил короля?

Он покраснел и потупился:

– Нет, миледи…

Гонец явно чего-то недоговаривал. Но я не отставала.

– Что случилось?

– Король бежал, миледи. С Ричардом Глостером, своим другом лордом Хейстингом и…

– Сколько солдат с ним было?

– Мало… Думаю, не больше сотни, миледи.

– Тогда почему ему удалось ускользнуть?

– Его предупредили, миледи… Он бежал ночью.

– Предупредили?

– Да, миледи.

Я ждала. Человек переминался с ноги на ногу.

– Где был король, когда его предупредили?

– Спал в домике. А потом выпрыгнул в окно и убежал. Было ясно, что мои вопросы заставляли гонца нервничать.

– Пойдем со мной, – велела я.

Он поплелся следом. Мы выбрались наружу и отошли от дома на такое расстояние, где нас не могли подслушать.

– Откуда ты это знаешь?

Даже вечерние сумерки не могли скрыть румянца, окрасившего его щеки.

– Я н-ничего не знаю, миледи, – заикаясь, выдавил он.

Я придвинулась к нему:

– Мне ты можешь сказать все. Я умею хранить тайны. Конечно, ты все знаешь.

– Но маркиз велел не говорить об этом ни одной живой душе, – с заминкой ответил гонец.

– Это ты предупредил короля Эдуарда, верно?

Он громко вздохнул и кивнул:

– Я… и менестрель Карлайл. Нас послал к королю маркиз.

– Короля преследовали?

Он снова опустил голову:

– Нет, миледи… не преследовали.