– Это точно, – обронил Ган.

Его укусила за руку муха. Он рассеянно прихлопнул ее ладонью, державшей поводья, и стряхнул расплющенное насекомое. Белесые шрамы на его руке были сейчас особенно хорошо видны на потемневшей коже цвета старой меди. То была память о работе в шахте, личный опыт тяжелой жизни под землей – и это еще не считая отсутствующего уха, оторванного при взрыве карбидной лампы, и покалеченной, скрюченной ноги, сломанной в колене. Щека пострадала от ожогов, а напоминавший луковицу нос был безнадежно свернут в потасовках – уродливое лицо, отражавшее его уродливую жизнь.

Нили погасил окурок о борт старой деревянной повозки. Вдруг плечи его поднялись и конвульсивно сжались. Он схватился за ворот рубашки, содрогаясь от душивших его спазмов.

– Только не это опять, – проворчал Ган, но в глазах его была тревога. – Дыши, приятель.

Голова Нили запрокинулась назад, рот беспомощно открылся, хватая воздух, глаза, полные отчаяния, округлились, когда случился новый приступ изнуряющего сухого кашля. Ган отвернулся. Повозка несколько минут раскачивалась от содроганий несчастного, потом его попустило, и наконец раздался глубокий свистящий вдох. Нили приподнялся с лавки и, перегнувшись через борт повозки, сплюнул на землю слюну с кровью. Затем вынул следующую сигарету, трясущимися руками прикурил и медленно размеренно затянулся, втягивая щеки нездорового землистого цвета.

– Воды? – мягко спросил Ган.

Нили прикрыл глаза и отрицательно покачал головой. Жить ему оставалось не больше шести месяцев. Ган видел такое и раньше. На его глазах уже столько народу приобрело этот кашель от забившей легкие пыли – чисто шахтерский недуг.

Нили полез под сиденье и принялся рыться в коричневом мешке.

– Только ведь ели, – бросил Ган.

– Я голоден. – Нили заглянул в следующую сумку. – А тебе-то что?

– Не жалуйся потом, если ничего не останется.

Нили нашел завернутые бутерброды, развернул один и швырнул вощеную бумагу на землю.

– Люблю есть, пока мясо еще холодное. – Он жевал медленно и на одну сторону, как верблюд. – И не люблю, когда по нему уже ползают личинки мух, – в отличие от тебя.

Вдалеке, бесшумно ступая, сорвалась с места стая страусов эму. Поднявшаяся за ними пыль быстро улеглась, как будто ничего и не было. Ган резко натянул поводья, и верблюды остановились, отчего Нили едва не слетел со скамейки.

– Господи, предупреждать надо! – недовольно рявкнул он. – Чего это ты встал?

Ган показал куда-то вперед, на залитую солнцем равнину.

– Видишь вон там? – Его прищуренные глаза что-то заметили: камень, старый тюк, а может, дохлый динго? Изображение расплывалось и превратилось просто в темное пятно.

Нили покосился в ту сторону.

– Ничего там нет.

– Надо проверить.

Ган выбрался из повозки, и его сапоги с глухим стуком ступили в пыль. Покалеченную ногу сразу же свело судорогой, и какое-то время он старался сохранять равновесие, ощущая в ноге толчки, как будто продолжал ехать.

– Не стоит терять время. – Нили цыкнул зубом, устраиваясь на лавке поудобнее. – Будь это что-то дельное, кто-нибудь его уже давно подобрал бы.

Ган медленно шел на онемевших от долгого сидения ногах. Один его сапог оставлял отчетливый отпечаток подошвы, а второй – извивающуюся, словно змея, борозду. Солнце слепило глаза. С кончика носа время от времени лениво срывалась капля пота.

Когда он наконец подошел к стоявшему в отдалении одинокому эвкалипту, тонкие ветки на миг заслонили солнце, но тут же яркие лучи снова ослепили его. Это был не дохлый динго – тогда тут стояла бы вонь. Постепенно темный предмет начал обретать формы – одежда, похоже, старое тряпье, брошенное небольшой кучкой, вполне безобидной, так что можно было спокойно поворачивать назад. Но вместо этого он ускорил шаг и даже побежал – ощущение было такое, будто по телу ползут полчища муравьев.

Еще несколько неровных шагов, и дерево наконец заслонило от Гана солнце. Несмотря на зной, капли пота на его коже вдруг похолодели, а частое дыхание зазвучало в неподвижном воздухе неожиданно громко и тревожно. Теперь он уже мог разглядеть детали – платьице, крохотные туфельки. Он застыл на месте. Яркий свет отражался от металлической фляги. При виде маленьких пальцев, обхвативших ее, желудок Гана судорожно сжался в комок.

Колени его подогнулись, и он, раздавив засохшую корку земли, тяжело опустился рядом с маленьким безжизненным телом. Телом ребенка. Детская невинность угадывалась во всем – в слишком больших чулках, сползших на лодыжки, в маленькой широкополой шляпке, смятой головкой со спутанными волосами. Маленькие ногти впились в ладони.

Ган провел пальцами по внезапно пересохшим губам, чувствуя пустоту в груди, – он не мог дышать. Он медленно потянулся к девочке, но тут же отдернул трясущие руки, словно опасаясь, что своим неуклюжим прикосновением может сломать детские косточки на тысячу осколков. Стиснув зубы, он повторил попытку и подхватил девочку одной рукой под коленки, а второй – под шею. Тело было податливым, оно не затвердело от трупного окоченения.

С губ ее сорвался едва слышный стон. По телу Гана, от пяток до макушки, пробежала волна леденящего холода. «Она жива!» Страх за нее затмил охвативший его ужас. Она была едва жива, на грани смерти, и это тонкое и зыбкое равновесие он сейчас удерживал в своих немощных руках. Он быстро поднял ребенка и прижал к груди. Ган, тяжело дыша через нос и роняя капли пота, побежал к повозке, проклиная негнущуюся ногу и подтягивая ее вперед паническими рывками.

– Нили!

Нили прикрыл ладонью глаза от солнца, и его тело напряглось. Он спрыгнул с повозки и бросился навстречу Гану, но застыл в облачке поднятой пыли. Ган не останавливался, не протягивал девочку ему. Она была жива – у него на руках.

– Давай мою воду, – бросил запыхавшийся Ган.

Нили принялся искать флягу, сокрушенно бормоча что-то себе под нос.

– Приложи к ее губам. И смотри, будет ли она пить, – скомандовал Ган.

Руки Нили дрожали, когда он подносил горлышко фляги к этим пересохшим, растрескавшимся губам. Вода побежала по подбородку девочки, но она даже не шелохнулась. Ее голова свешивалась безвольно и неестественно, как будто в шее не было косточек. Ган направился к задней части повозки.

– Отодвинь ящики, чтобы я мог ее положить.

Нили вытащил пожитки, и Ган положил ребенка в тени тента. Он плеснул водой на ее губы, но та только скатилась по щекам. Он попробовал повторить, на этот раз приоткрыв ей рот пальцами:

– Давай же, детка, пей!

При виде обожженного солнцем лица и рук сердце у него сжалось: кожа девочки была покрыта волдырями и струпьями. Ган задыхался, его душила собственная беспомощность. Он попытался прочесть на лице Нили ответ на свой безмолвный вопрос, но тщетно. Внутри все сжалось. Он провел рукой по сухим губам и оглядел бескрайнюю пустынную равнину.

– Ей нужен доктор.

– Господи, Ган! – Нили озадаченно почесал затылок, размышляя. – Что же нам делать?

– Думаю, в Леоноре[1] есть больница. – Ган напряженно тер пальцем переносицу, стараясь вспомнить маршрут. – Мы можем свернуть на запад, в сторону Гвалии. Думаю, это не так уж далеко.

Нили скривился:

– Откуда она тут взялась, как думаешь?

– Не знаю. Нет времени гадать об этом.

– Мы не успеем с грузом к поезду, – заметил Нили, смирившийся с изменением плана действий.

– К чертям поезд! – в тон ему ответил Ган. Он снова взглянул на маленькую девочку, и голос его дрогнул. – Нужно, чтобы ты отвез нас туда, Нили. Думаю, дорогу ты знаешь.

Нили кивнул, но взгляд его остался настороженным.

– Знаю.

Глава 3

Час лениво тянулся за часом, а Ган, Нили и обожженная солнцем девочка двигались до ужаса неспешно. Ган сосредоточенно покусывал заусенец на большом пальце. Позади повозки мягким облаком клубилась пыль, и их движение казалось невыносимо медленным. Каждая минута, проведенная в этой пустыне, приближала ребенка к смерти. Ган продолжал нервно обкусывать ноготь, пока на коже не выступила капля крови.

Лежавшее между ящиками со взрывчаткой маленькое тельце раскачивалось в такт движению повозки. Из-за охватившего Гана отчаяния его мышцы, казалось, напряженно звенели. А эмоции – слабые, болезненные импульсы, сдавливавшие грудную клетку и душившие его, – грозили выплеснуться через край. Он отмахивался от них, как от надоедливых мух, и смотрел на девочку, только когда смачивал водой ее приоткрытые растрескавшиеся губы.

В неожиданном приступе ярости он вдруг возненавидел это место, эту страну. Здесь живут одни сумасшедшие! Люди, бросившие свои родные города, свою работу, чтобы жить в буше, унылом и изможденном засухой. Причем их не какая-то горстка – таких отчаянных набралось на целый железнодорожный состав. Подгоняемые слухами о россыпях сокровищ, люди толпами валили сюда, таща за собой семьи или бросая их на произвол судьбы. Однако богатство никогда не свалится на них с неба, как никогда дождь не напоит здесь ростки пшеницы. Золото находят только настоящие монстры – большие горнодобывающие компании.

Ган обернулся к девочке и осторожно убрал локон, упавший ей на лоб. Его большие пальцы – короткие, толстые и грязные – рядом с крошечным личиком выглядели чудовищно. Она была одета в отрепья, и его снова охватила злость. Невыносимо тяжелая жизнь под палящим солнцем, без денег и надежды, жестокое выживание, от которого и нормальный человек потеряет рассудок. Ган оглядел шрамы на своей руке. Это было место, где один сумасшедший бросает девочку умирать, а другому сумасшедшему, хромому калеке, предоставляется возможность ее спасти.

По мере продвижения повозки начали появляться следы цивилизации. Дорога расширилась, земля стала более плотной. Углубилась колея. Разбитая бутылка на дороге послужила очередным сигналом, и Ган высунулся из повозки:

– Далеко еще?

– Уже подъезжаем к Гвалии. Впереди гора Леонора.

Нили хлестнул верблюдов, и колеса, кренясь, покатились дальше.

Выгоревшая на солнце белая парусина тента окрашивалась в бежевый по мере того, как солнце клонилось к закату, и каждый дюйм его приближения к горизонту сулил передышку от дневного зноя. Он снова приложил флягу к губам девочки. На этот раз они слегка дрогнули. Глаза ее открылись, и Ган замер, а фляга застыла в воздухе. На миг равнодушный взгляд девочки остановился на нем, но тут зрачки снова закатились и она потеряла сознание. К горлу Гана подступил комок. Если она умрет, этот взгляд будет преследовать его до конца дней.

Тем временем она продолжала подавать признаки жизни. Вокруг появились палатки переселенцев. В одной из них, с откинутым пологом, был виден мужчина, который готовил что-то на огне. Из другой торчали ноги – вероятно, спящего человека. Потом показались более основательные дома – лачуги старателей, принявших решение здесь обосноваться. Это были те же палатки, но побольше, укрепленные листами рифленой жести, – жалкие конструкции, в которых жарко летом и холодно зимой. А в случае пожара в такой палатке металл задерживал бушующее пламя внутри, как в закрытом горшке.

– Люди… – шептал Ган. – Люди, помогите…

Дорога стала более гладкой. Лачуги сменились хижинами, окруженными подобием заборов из проволоки или старых ржавых кроватей, годившихся только на то, чтобы не разбежались куры. По улицам бродили одичавшие козы, которые чувствовали себя здесь в большей степени дома, чем люди. С первого взгляда даже не скажешь, был этот городок растущим и развивающимся или же пребывал в упадке.

Повозка въехала в Леонору в лучах ослепительного оранжевого шара, садившегося над долиной и подсвечивавшего силуэты немногочисленных деревьев вдалеке. Нили остановил верблюдов и, подойдя, взглянул на девочку.

– Она все еще жива? – Вопрос этот сорвался с его губ слишком легко, слишком быстро, и Нили потупился. – Впереди трактир, – сказал он. – Хочешь, чтобы я пошел туда?

– Сам пойду.

Ган выбрался наружу. Ноги совсем занемели, и он охнул. Ган потер шею, чувствуя, что Нили наблюдает за ним, сделал шаг и закусил губу. Черт бы побрал эту покалеченную ногу, как же он ее ненавидел!

Еще несколько неуверенных шагов, и он, приспособившись, пошел в сторону трактира. Две металлические дверцы на проволочных петлях открывались наружу. Над баром неровным светом мерцали лампы, в остальной части помещения было темно как ночью. У стойки сидели двое мужчин. Бармен приветствовал его равнодушным кивком:

– Похоже, приятель, тебе не помешало бы выпить. Что тебе предложить?

Ган с трудом сдерживался.

– Я ищу больницу.

– Нет тут больницы, приятель. – Хозяин принялся протирать стакан старым полотенцем. – Мне очень жаль.

Во рту у Гана пересохло, и он едва выговорил:

– Я слышал… Я думал, что тут есть больница… и приехал издалека.

Бармен, жевавший табак, замедлил движение челюстей: