Его глаза слегка заблестели, и он улыбнулся.

Учиться у него, а потом заставить эти знания работать на себя. Рэндольф это прекрасно понимал. Когда Антон Элленбергер будет готов заняться собственным бизнесом, он покинет «Брайт Даймондс», и вот тогда связи с «Корт Даймондс» и «Корт Банком» будут весьма кстати. Рэндольф медленно кивнул и в свою очередь улыбнулся. Эта тактика была достойна его самого, а Рэндольф не мог дать более высокую оценку.

— Я передал ему все свои знания о бриллиантах, — резко заметил Корт, — но деловая хватка у него от природы, к тому же отшлифована Родсом и Бейтом. А теперь ученик превзошел мастеров — лишь Мэтью мог действовать с такой быстротой и эффективностью, как он сделал это в вопросе с шахтой «Премьер».

В 1902 году в Трансваале неподалеку от Претории были открыты новые месторождения алмазов. Когда начались разработки, количество и качество камней потрясло и взбудоражило рынок бриллиантов. Это обеспокоило «Даймонд Компани», которая в интересах стабильности цен всегда старалась регулировать добычу и продажу алмазов по всему миру. Проблему создавала не только удаленность шахты «Премьер» от промышленного центра Кимберли, но и поведение Томаса Куллинана, ее владельца, который отказывался от каких-либо переговоров.

Для разрешения сложившейся ситуации в Преторию отправились два старших директора «Даймонд Компани» Мэтью Брайт и Альфред Бейт. Они должны были лично осмотреть шахту и действовать согласно обстоятельствам. Однако результаты их поездки оказались совершенно неожиданными. С Альфредом Бейтом случился удар. Мэтью от имени «Брайт Даймондс» купил акции в новом предприятии и занял место в совете директоров.

— Шаг был удачным, — согласился Антон — и я могу вас заверить, что сэр Мэтью намерен использовать свое влияние на Куллинана, трансваальское правительство и прочих держателей акций с тем, чтобы установить разумную политику продаж.

— Надеюсь, он добьется своего, — напряженно ответил Корт. — И дело не в том, что добыча в «Премьер» слишком велика, но ведь они нашли небывало много камней более 100 каратов. Тем не менее, если кто и может решить эту проблему, так это Мэтью.

Память Корта унеслась на двадцать лет назад, и он услышал голос Мэтью: «Бриллианты требуют самого деликатного обращения. Им нужны руки, которые либо придержат их, либо, при необходимости, выпустят в свет. И вот чего я хочу, Джон, чтобы именно моя рука лежала на вентиле». Что ж, Мэтью достиг своей цели, хотя отчасти его успех объяснялся тем, что он попросту пережил титанов этой отрасли.

— Очевидно, вы испытываете огромное уважение к сэру Мэтью, мистер Корт. Когда в следующий раз вы будете в Лондоне, вы сможете лично дать понять ему это.

Рэндольф мысленно усмехнулся. Элленбергер делал последнюю попытку наладить взаимоотношения этих двух людей в расчете на поддержку, которую он сможет получить в будущем от «Корт Даймондс».

— Ничто не заставит меня вновь встретиться с Мэтью Брайтом, — со сдержанным напряжением ответил Корт.


Вернувшись домой, Джон Корт зашел в пустующую спальню Тиффани. Через несколько дней он увидится с ней в Ньюпорте, но, пока ее не было рядом с ним, он любил сидеть здесь, вдыхая слабый аромат ее духов, создающий впечатление ее присутствия. А сегодня у него была особая причина желать хотя бы иллюзии ее общества… Мэтью…

Судьба Джона Корта выделяла его среди других бриллиантовых магнатов. От неплохого, но, в общем-то, ничем не примечательного геолога, разъезжавшего по Южной Африке в поисках знаний, а не богатства, осталась лишь внешняя оболочка. Его характер, когда-то спокойный и уравновешенный, претерпел сильные изменения под влиянием динамичного, разностороннего и амбициозного Мэтью Брайта. Но не только в бизнесе Корт играл вторую скрипку в дуэте со своим более ярким партнером. У него появилась патологическая склонность влюбляться в женщин Мэтью — о чем он сожалел и из-за чего презирал себя, пока однажды случайная кратковременная связь с Энн Брайт в Кимберли не принесла ему Тиффани.

История, которую Джон Корт рассказывал о своем браке, была ложью. Тиффани была незаконнорожденной. Она была дочерью леди Энн, первой жены Мэтью Брайта.

Прекрасно зная, что беременность Энн не могла быть отнесена на его счет, Мэтью не пожелал признать ребенка и Энн уехала из Кимберли, чтобы втайне родить в Кейптауне. Ее служанка Генриетта сразу же после родов передала дочь Джону Корту, который увез Тиффани в Америку.

Он не сожалел о случившемся. Джон Корт очень любил Энн и сочувствовал ей из-за ее полной заброшенности в доме золотоволосого красавчика-мужа. Но еще больше он обожал свою дочь, придававшую смысл его жизни. Однако он жил в постоянном страхе, что кто-нибудь — общество, семья и в особенности Тиффани — сможет узнать правду.

Он с тревогой посмотрел на столик у ее кровати, но, конечно, портрета ее матери не было — Тиффани везде возила его с собой.

Едва научившись говорить, Тиффани начала задавать вопросы о матери, и для утоления ее любопытства Корт придумал романтическую сказку. Он рассказывал ей об английской леди из хорошей семьи, «похожей на принцессу», которая испытала много несчастий до того, как он встретил ее в Кейптауне, одинокую и без гроша в кармане. Тиффани никогда не надоедала эта сказка. Он рассказывал ее вновь и вновь и каждый раз испытывал чувство вины за обман. То, что его ложь укореняется и растет, вызывало у него гнетущие опасения. Что же до портрета, то в нем не было ничего общего с Энн. Это было изображение неизвестной молодой женщины с темными волосами. Но Тиффани вцепилась в него как в талисман, и постепенно портрет начал становиться олицетворением всего неправильного в их взаимоотношениях. Он стал символом излишнего попустительства Корта капризам дочери, его стараний доставить ей удовольствие любой ценой. Ведь из-за того, что девочка была лишена матери, он решил, что она ни в чем не будет нуждаться.

— Что ты хочешь ко дню рождения? — спросил он, когда ей исполнилось десять лет. Это был не праздный вопрос, ведь Тиффани имела все, что можно было иметь за деньги. — Может быть, бриллианты для бриллиантовой принцессы Америки? — поддразнил он.

При слове «принцесса» глаза Тиффани обратились к миниатюре ее так называемой матери, заключенной в простую золоченую рамку.

— Я хочу бриллианты для мамы — красивую бриллиантовую рамку для ее портрета.

Корт вздрогнул, но вынужден был подыгрывать обману, который слишком далеко зашел, чтобы можно было остановиться.

— Замечательно, — согласился он. — Рамку сделает лучший ювелир Нью-Йорка, а когда мы пойдем выбирать камни, я покажу тебе чудесный бриллиант, в честь которого ты была названа.

В знаменитом магазине на Юнион-сквер их принял сам хозяин — Чарльз Тиффани и лично принес сияющий бриллиант «Тиффани», который был самым большим желтым бриллиантом в мире и который был найден Кортом и Мэтью в их шахте в Кимберли. Девочка очень осторожно взяла его в руки. При всех своих недостатках, она уважала чужую собственность и обладала инстинктивным пониманием всего редкого и прекрасного. Но в данном случае это был не совсем подходящий момент для любования красотой драгоценного камня — ведь в глазах Тиффани все бледнело по сравнению с портретом матери.

Для миниатюры была сделана золотая филигранная рамка, в которую были вкраплены бутоны и раскрывшиеся цветы роз из великолепных бриллиантов.

Технически работа была выполнена замечательно, однако некоторая сдержанность мистера Тиффани давала основания предполагать, что он не уверен в высоких художественных достоинствах этого творения.

Но Тиффани Корт не было никакого дела до вкуса ювелира. Ей было десять лет и она, как могла, чтила память матери. И когда Корт увидел восторженное лицо дочери, он ощутил, как в нем нарастает паника. Помоги мне, Господи, чтобы она не узнала правду о своем рождении!

Сегодня он вновь испытал эту панику и в который уже раз мысленно обратился к тем немногим людям, посвященным в его тайну. Энн умерла десять лет назад, давая жизнь еще одной дочери. Следовательно, остаются Мэтью и Генриетта. Генриетта, должно быть, после смерти Энн более не служит у Брайтов… Глаза Корта сузилась. Был один человек, который мог заподозрить правду. Это был бур Дани Стейн, которого Корт знал в те далекие времена на полях Кимберли, когда Дани был маленьким мальчиком. В прошлом году они встретились в Претории, и Корт до сих пор содрогался при этом воспоминании.

Когда-то Корт любил сестру Дани, Алиду, но та — как всегда — выбрала Мэтью, она трагически умерла при преждевременных родах. Когда Тиффани спросила, как звали ее мать, имя «Алида» само собой сорвалось с его губ. В результате этой оплошности у Тиффани возник интерес к Дани, который отвел ее на свою ферму, чтобы показать портрет сестры. Вне себя от тревоги из-за исчезновения дочери, Корт примчался вовремя, чтобы спасти ее… от чего спасти? Чего хотел Дани? Все, что зная о нем Корт, заключалось в следующем — хорошенький мальчик превратился в дикого фанатика, бешено ненавидящего Мэтью Брайта и всех иностранцев или ютландеров, выкачивающих из его страны богатства недр. Дани винил Мэтью в смерти сестры, отца, приемной матери и за потерю своих прав на алмазные участки. Хотя Корт и поклялся, что никогда больше не заговорит с Мэтью, он все же решил передать предупреждение об угрозах Дани через третьих лиц. В Дани была какая-то пугающая злоба, однажды он подстерег Энн с ножом, набросился на нее и тяжело ранил. Но именно ему Корт представил Фрэнка Уитни, когда молодому журналисту потребовался контакт с людьми, способными изложить бурский взгляд на войну.

Корт вздохнул. Даже если Дани догадывается, кто мать Тиффани, вряд ли он когда-нибудь вновь встретится со своей племянницей. Нет, опасность исходила от Мэтью, именно Мэтью был виновен в том, что Корт отступил от одного из обязательных атрибутов светской жизни. Он не купил яхту и не совершил круиз по Европе, чем баловали себя другие аристократы. Он не мог рисковать и не хотел, чтоб Тиффани и Мэтью встретились лицом к лицу.

Но у Тиффани по ту сторону Атлантики были сводные брат и сестра — Филип и Миранда Брайт, дети Мэтью и Энн. Они представляли меньшую угрозу, так как трудно было вообразить, чтобы они знали о существовании своей американской сестры. Но когда Корт думал о них, он ощущал тревогу и неясное ощущение опасности, причину которых не мог ни понять, ни определить.

Он не понимал, что опасность исходит от него самого, от его слепой отцовской любви. Потакая малейшим прихотям и причудам девочки, а позднее девушки, Джон Корт вылепил характер избалованный и своенравный. Лишь старая нянька Тиффани предчувствовала беду. Она строго осуждала его постоянные уступки прихотям своей подопечной. «Мисс Тиффани на дурном пути, — говорила она сама себе, — потому что однажды ей захочется иметь нечто такое, что просто невозможно будет получить».

Глава третья

— Но, Фрэнк, — произнесла Тиффани тоном, которого тот всегда боялся. — Я хочу пойти.

— Бесполезно просить, — ответил он со всей твердостью, на которую только был способен. О Господи, ну почему Тиффани, подслушавшая их разговор, вбила себе это в голову? Это просто безумие. — Я уже сказал вам, что девушек туда не допускают.

Глаза Тиффани сияли. Вечеринка на яхте, куда не допускают девушек — это было непреодолимое искушение.

— Я могу одеться мужчиной. Вы одолжите мне костюм. Мы ведь почти одного роста.

В воспоминаниях Фрэнка возник образ Елены, родственницы Дани Стейна. Она носила мужской наряд во время рейда их отрада в ходе англо-бурской войны. В этой одежде ее нельзя было отличить от мужчины. Но женственную наружность Тиффани мужской костюм скрыть не мог. Он покачал головой:

— Не глупите! Вас разоблачат в десять секунд.

— Но я лишь несколько минут посмотрю со стороны в дверь или окно. И я ни с кем не буду разговаривать.

— Ни за что!

В ее голосе появились чуть ли не умоляющие нотки:

— Пожалуйста, Фрэнк, — просила она, касаясь пальцами его руки. — В субботу приезжают папа и Рэндольф, а вы возвращаетесь в Нью-Йорк. Это последний шанс вместе повеселиться.

— Нет, — в отчаянии ответил Фрэнк. — Надеюсь, вы понимаете, что сделает со мной ваш отец, если узнает об этом?

Тиффани убрала руку.

— Если вы не возьмете меня, — ледяным тоном объявила она, — я больше никогда не перемолвлюсь с вами ни единым словом.

Он смотрел на нее в полном ошеломлении, понимая, что она вполне способна выполнить угрозу. Потеря работы уже казалась ему менее страшной утратой.

— Хорошо, — наконец произнес он, — но всего один взгляд, а потом я отвезу вас прямо домой.

Она торжествующе рассмеялась. С Фрэнком, как и с ее отцом цель достигалась по одной и той же отработанной схеме. Она подводила разговор к моменту, когда им уже казалось, что она готова отступиться, и предъявляла ультиматум. И она собиралась остаться на вечеринке так долго, как ей заблагорассудится.