В памяти Луизы навсегда осталась эта ночь. У Катрин наметилось улучшение. Она перестала задыхаться, жар спал, она заснула уже более глубоким и спокойным сном. Поднявшись с кушетки в спальне Катрин, на которой она урывками отдыхала, Луиза посмотрела в окно и поняла, что погода будет прекрасной. Она уже накинула на себя халат, когда послышался звон дверного колокольчика. Теряясь в догадках, кто бы это мог быть в столь ранний час, Луиза открыла дверь и увидела на пороге Стефани, которую держал на руках слуга. Нога у нее была перевязана. Не говоря ни слова, Луиза отступила в сторону, чтобы женщину занесли в комнату и опустили на диван.

— Это был кучер доктора Эванса, — пролепетала Стефани. — Дантист увез императрицу в Дювиль, чтобы оттуда отправить в Англию. Мне столько всего нужно рассказать.

— Я сейчас сварю кофе, — мягко перебила ее Луиза. — Я и так вижу, что с вами приключилось несчастье.

Стефани осталась жить у Луизы. Сначала Поль Мишель подозрительно относился к жене своего отца, вел себя враждебно и отчужденно, но Стефани постепенно приходила в себя, становясь такой же живой и естественной, и вскоре он уже с большим удовольствием помогал ей рассеивать скуку, играя с ней в шашки, в карты и в триктрак. Он бегал по ее поручениям так же, как по поручениям матери, и Стефани просматривала приносимые ей газеты, сначала выискивая среди строк фамилию мужа и только потом читая новости о военной ситуации. Может, император и сдался Пруссии, но только не Третья Республика, потому что война продолжалась. Париж постепенно превращался в крепость, в которую со всех сторон текли войска, желающие объединить свои силы с Национальной гвардией. Тысячи людей круглосуточно возводили оборонительные сооружения, из каждого укрепленного пункта и из каждой стратегически важной точки торчали пушечные стволы. Везде, где только возможно, разместились оружейные фабрики, даже в Лувре; один вокзал превратили в литейный цех, другой — в фабрику по производству монгольфьеров. В Париж ежедневно пригоняли новые партии коров и овец, пополнявшие стада, уже пасшиеся в Булонском лесу, Люксембургских садах и во всех остальных парках. Городская атмосфера беззаботности и беспечности уступила место мрачной решимости, которой вторило хмурое осеннее небо.

Стефани удалось связаться со знакомыми, через некоторое время она узнала, что Пьер находится в плену вместе с императором, и что оба они, наравне с другими императорскими офицерами, живут вполне комфортно, чего нельзя было сказать о сотне тысяч простых солдат, упрятанных в лагеря. Стефани буквально обезумела и изъявила желание немедленно уехать из Парижа. Она не собирается сидеть в осажденном городе, если Пьеру удастся каким-то образом освободиться или сбежать в замок де Ганов. Она отправила записку советнику, которому императрица нанесла свой первый и безрезультатный визит. Он пришел к ней на следующий же день, и после его ухода она сообщила, что все улажено.

— Мне придется уехать завтра, потому что потом будет слишком поздно. Я попросила мсье Бессона приготовить бумаги для вас, Катрин и Поля Мишеля. Я хочу, чтобы вы тоже поехали со мной.

Луиза с тихим вздохом покачала головой.

— Катрин нельзя вставать с постели. Она не сможет совершить такое путешествие. Нам придется остаться и ждать, что будет.

— Тогда отпустите со мной Поля Мишеля. Мсье Бессон убежден, что осада будет долгой и тяжелой. А на Луаре, вдали отсюда, мальчик будет в полной безопасности. Вы же не можете об этом не думать.

Луиза не могла упустить такой шанс. Она позвала сына и объявила ему свое решение, объяснив, что если город захватят, отсюда уже никто не сможет убежать. Он не хотел уезжать, но она не оставила ему выбора. Сын злился, топал ногами и бушевал, но она была непреклонна. На рассвете он крепко обнял Катрин, и она что-то сказала ему, Луиза не расслышала, что именно — видимо, умоляла, чтобы он перед уходом помирился с матерью. И когда Луиза уже решила, что он гордо, молча выйдет, он повернулся и горячо обнял ее.

— До свиданья, мама.

Она крепко прижала его к себе, расцеловала в обе щеки. Потом он вырвался и помчался по лестнице вниз, на улицу, где его уже дожидалась в экипаже Стефани. Луиза махала ему, высунувшись из окна. Через два дня пруссаки полностью окружили город, перерезав телеграфные провода. Париж остался с врагом один на один.


Теперь, когда Катрин пошла на поправку, Луиза смогла оставлять ее под присмотром соседки, а сама в это время стояла в очередях за хлебом и другими необходимыми товарами. Цены росли, многие продукты исчезли — их припрятали, как было сказано, до тех пор, пока цены не поднимутся еще выше. Луиза всегда набивала буфеты Катрин до отказа, и решила, что теперь не будет выбрасывать ничего, что может сгодиться в пищу, вспомнив, как умела когда-то перебиваться и обходиться тем, что есть. Она прошла хорошую школу по добыче пропитания для себя и для близких людей.

У Луизы наконец-то, впервые за долгое время, появилась возможность сходить на рю де ля Пэ, и она увидела, как там все переменилось. Торговля была практически сведена к нулю, потому что с падением империи и угрозой осады бессчетное множество клиенток Уорта упорхнуло, подобно птицам, улетевшим на юг. Оставшиеся больше не желали носить экстравагантные одежды. Каждая элегантно одетая женщина подвергалась большому риску на улицах. Бедняжка Мари, на которой любая одежда смотрелась шикарно, не осмеливалась больше выходить из дома одна.

— Как-то на прошлой неделе я надела самое невзрачное платье и шляпку, — со стоном сказала она Луизе за чашкой кофе, — но не прошла и нескольких шагов, как на меня стали кричать какие-то грубияны. По счастью, ко мне подоспел на помощь Жан Филипп, который отогнал их, но я очень испугалась. — Наверху послышались какие-то стуки, и Мари объяснила: — Мы решили устроить госпитали на всех остальных этажах. Сейчас швеи заняты в основном тем, что делают повязки и подрубают постельное белье. Иначе у них вообще не будет никакой работы. Но Чарльз все равно намерен платить жалованье всем своим тысяча двумстам сотрудникам, пока все не придет в норму. Я, говорит, знаю, что это такое — быть нищим и голодным в Париже, и не допущу, чтобы это произошло с кем-нибудь из моих служащих.

Луиза улыбнулась про себя, подумав, что и она, и Уорт вспомнили одно и то же.

— Я с радостью поработаю сиделкой, — заявила Луиза. — Я уже купила себе женевскую повязку с красным крестом, несколько фартуков и чепчик. Ну а пока я готова оказать любую посильную помощь.

— Это было бы замечательно, — обрадовалась Мари.

На следующий день Национальная гвардия предприняла первую вылазку против прусских войск. Противник укрепился прочно, французы понесли тяжелые потери. Первых раненых, доставленных в здание номер семь, заносили в роскошный салон, откуда поднимали по лестнице на верхние этажи. Те, кто был в сознании, недоверчиво моргали на своих носилках при виде всей это роскоши и позолоты, а мягкие ковры притупляли боль, заглушая звуки, все это казалось просто непостижимым после вони, грязи, криков и смерти. Это была лишь первая партия раненых, которым суждено было либо поправиться, либо умереть там, где прежде думали только о красоте и элегантности.

Луиза посылала письма Полю Мишелю и Уиллу почтовыми аэростатами, которые улетали ночью, но из-за смены направления ветра всегда возвращались другим маршрутом, так что новости в город приносили почтовые голуби. Ничего хорошего не предвиделось. Еще несколько городов сдались на милость победителю. Париж предпринял еще одну вылазку, унесшую с собой множество жизней, и не было картины ужасней, чем фургоны с ранеными французами, катившие по Елисейским Полям.


В канун нового 1871 года Уорт, не обращая внимания на мороз, отправился в церковь Святой Клотильды вместе с Мари и сыновьями. Он ежегодно совершал это паломничество, к которому позднее привлек жену и детей, и они все ездили в этот пустынный храм. Три четверти часа по своим золотым часам — ни больше, ни меньше — Чарльз выделял на то, чтобы полностью отдаться духовным размышлениям и мысленно возблагодарить Господа за все те блага, которыми он наделил его и его семью. Потом он поднимался, преисполненный сил, и первым выходил из церкви. Они спускались с крыльца, когда Жан Филипп заметил знакомую фигуру, согнувшуюся под тяжестью холщового мешка с щепками.

— Это же мадам Престбери! — воскликнул он, торопливо сбежал по ступенькам и ринулся ей навстречу. Остальные смотрели, как она с удивлением и благодарностью стащила с себя мешок, который он переложил на свои широкие молодые плечи. Следом за ним к ней подошли Мари, Уорт и Гастон.

— Ты что, каждый день таскала на себе такие тяжести, прежде чем приходить к раненым? — взволнованно спросила Мари.

Луиза с улыбкой пожала плечами, объяснив, почему это необходимо. Мари немедленно настояла на том, чтобы Катрин перенесли к ним. В их доме есть еще две-три свободные комнаты, а угля и дров хватит на всю холодную зиму.

В тот же день Катрин, которая еще не могла ходить, перенесли на носилках в теплые и уютно обставленные комнаты, предложенные Мари. Для Луизы это было огромным облегчением, к тому же дальновидность Мари спасла им обеим жизнь, потому что, когда четыре дня спустя пруссаки все-таки приступили к обстрелу города, дом, в котором они с Катрин до этого жили, одним из первых был разрушен до основания.

Обстрел продолжался весь день и возобновился утром. Теперь немецкие орудия были направлены на другой сектор города, и скоро всем стало ясно, что враги не намерены пощадить ни единого участка Парижа и пределах досягаемости. Противник безжалостно обстреливал церкви, больницы и школы. Улицы и парки были изрыты огромными воронками, залпы орудий и вой снарядов чередовались с упрямым постоянством. И в разгар этой бойни коммунарские агитаторы пытались настроить население против правительства, чтобы его место заняла Коммуна. Уорту пришлось выйти на рю де ля Пэ, чтобы сорвать красные плакаты, наклеенные на стены его ателье.

— Бандиты! — бушевал он. — Красные бандиты! — Он по-прежнему испытывал преданность и симпатию к низложенному императору, который все еще был в плену, и к исчезнувшей императрице. Уорт решил, что каждый год, до конца ее или своих дней, будет высылать Евгении в изгнание букет французских фиалок.

Луиза каждый день благодарила Бога за то, что отправила сына в безопасное место. Детская смертность в этих условиях чудовищно возросла, а в коллеж Сен-Николя, в который он должен был вернуться, когда возобновятся занятия, однажды ночью попал снаряд, унеся с собой жизни нескольких маленьких мальчиков, которые спали в дортуаре.

Но боевой дух парижан не ослабевал. Они шутили друг с другом насчет смены диеты и других лишений, хотя постепенно вид у них становился такой же измученный и унылый, как и у разрушенного города. Недоедание, холод и болезни собрали более серьезную дань, чем обстрелы. У богатых, правда, по-прежнему была на столе еда, но остальные существовали на хлебе, вине и кофе. Потом не стало и хлеба, людьми овладела паника. В Париж пришел голод, но армия собиралась предпринять последнюю большую атаку.

Луиза с Мари наблюдали, как уходит на встречу с врагом оборванное войско. Шеренги Национальной гвардии пополнили гражданские добровольцы, мальчики и старики, которые везли за собой съестные припасы в пролетках, омнибусах, торговых фургонах. Нельзя было представить более разительного контраста этих оборванцев с императорскими войсками, некогда поражавшими город блеском и величием, но все-таки это зрелище пробудило в парижанах гордость и надежду. Участников марша приветствовали отовсюду. Когда последние солдаты скрылись из виду, Мари с Луизой отошли от окна и стали заправлять освободившиеся в госпитале койки и следить за тем, чтобы везде, где только возможно, установили дополнительные кровати для участников предстоящего сражения.

Это был разгром, масштабы которого невозможно даже вообразить. И парижане осознали необходимость капитуляции. Раненые, покрытые грязью и ошеломленные поражением солдаты возвращались огромными беспорядочными толпами. Даже не получившие ранений возвращались домой больные, сломленные и настолько изможденные, что падали прямо на улицах, и их подбирали лавочники или те, кто находился поблизости. Луиза и все другие сиделки сбились с ног. Даже Катрин, как бы она сама ни была слаба, делала что могла — утешала умирающих. Среди них был и Анри Берришон. Он не узнал ее, пребывая в полубессознательном состоянии от сильной боли, но в момент смерти вцепился в ее руку, она поцеловала его в лоб и закрыла ему глаза.

24

Франция сдалась. Для того чтобы окончательно сломить ее дух, Бисмарк потребовал частичной оккупации Парижа. Правительству пришлось согласиться на это. В день, когда пруссаки официально въехали в Париж, чтобы щегольнуть своей победой, Мари с Луизой опустили шторы на всех окнах здания. То же самое происходило по всему городу — во всех магазинах и кафе ставни держались закрытыми, вешали таблички, что пруссаки обслуживаться не будут. Шестьсот представителей немецкой знати, великолепные в своей офицерской униформе и сверкающих шлемах, ехали во главе длинной колонны кавалерии и других войск, прошествовавшей по Елисейским Полям. За ними молча, с ненавистью и враждой, наблюдали парижане. Когда через несколько дней победители отбыли восвояси, они оставили после себя горькое болезненное чувство унижения, которое еще больше настроило против правительства отдельные группы людей, чем грубый просчет с осадой.