Сначала Луиза не понимала, что нежные и сладостные чувства, переполнявшие ее при одной мысли об Уорте, вызваны ее любовью.

Интересно, а как по-английски «я люблю тебя», думала она. Во время их с Чарльзом бесед она запомнила немало английских слов и выражений, но про любовь они не говорили ни разу, поэтому она не знала, как это сказать по-английски. У нее не было ни малейшего желания признаться в своих чувствах, но ей хотелось знать, как звучат по-английски самые прекрасные слова в мире.

— Ты сегодня очень элегантна, — восхищенно заметил Чарльз, когда она надела сшитое ею самой платье. Много вечеров он наблюдал, как она над ним работала.

Ошеломленная комплиментом, Луиза расправила складки на коленях и подальше задвинула под стул ноги в обшарпанных башмаках. На рынке найти удобную поношенную обувь еще в достаточно хорошем состоянии было не так-то просто. Луиза смутилась.

— Вам правда нравится? Я перешила два старых платья в одно, это же видно.

— Зато ты сделала такую красивую шаль. — Заметив ее недоумение, он понял, что употребил не то слово, но верное не мог вспомнить. Отчаянно роясь в памяти, он нагнулся к ней и прикоснулся к ткани возле горловины. — Вот это украшение.

Она тяжело сглотнула. Кончиками пальцев он нечаянно коснулся ее кожи, и ей показалось, как будто ее огнем обожгло.

— Воротник, — пояснила она.

Он в отчаянии хлопнул себя по лбу.

— Да-да, ну конечно. Я должен был вспомнить. Ведь по-английски это звучит почти так же. Ну почему я такой идиот?

— Вы не идиот. По-моему, вы очень даже умный. Вы совсем недавно приехали во Францию, а говорите уже так, что я все понимаю.

Он горестно фыркнул.

— Не все так терпеливы, как ты. С тобой у меня почему-то гораздо лучше получается разговаривать, чем с другими.

— Правда? — Луиза затаила дыхание и, не в состоянии смотреть на него, опустила ресницы и стала сосредоточенно рассматривать свои переплетенные на коленях дрожащие пальцы. Она чувствовала его взгляд и боялась, что он догадается о любви, которую излучало все ее существо.

Он задумался. Чарльз знал, понимал и уважал это мимолетное девическое обожание, и своим внутренним оком художника, которое было открыто всегда и позволяло ему отстраниться и посмотреть на женщину как на произведение искусства, он увидел перед собой не эту застенчивую девочку, а прекрасную женщину. Эти хрупкие черты, заостренные скулы, подбородок с ямочкой, топазовые озера глаз в обрамлении черных ресниц и полные розовые губы когда-нибудь расцветут редкой красотой, обладающей даром пленять. Даже сейчас, дрожащая и ранимая, она уже таила в себе ту бездонную тайну, без которой красота сама по себе — просто безликая маска. Подобному созданию, подумал Уорт, идеально подошла бы одежда любой эпохи. Даже это простое платьице, о котором она отозвалась с пренебрежением, достаточно лишь чуть-чуть переделать, чтобы подчеркнуть изящество ее рук и кистей.

— По-моему, я знаю, что нужно сделать с твоим платьем, — начал он, чувствуя, как начинает воодушевляться. — Постой-ка. — Он вскочил, прошел к себе в комнату и тут же вернулся с карандашом и альбомом. Несколькими быстрыми штрихами набросал контуры ее платья и пририсовал к рукавам свободные ниспадающие манжеты такой же пирамидальной формы, как силуэт ее платья. — Вуаля! Что ты об этом думаешь?

Напряжение отпустило ее моментально, она оценила это простое изменение:

— Здорово! Все дело в манжетах.

Он улыбнулся, протягивая ей рисунок:

— Это не совсем я придумал. Такие манжеты я видел на портрете одной графини в Лувре.

Она улыбнулась ему в ответ, бессознательно прижимая рисунок к груди.

— Значит, я окажусь в высшем обществе.

Луиза попросила Чарльза рассказать о своих планах. Он объяснил, что идей у него множество, но способностей воплощать их недостаточно, он умеет только набрасывать четкие эффектные линии, схватывая сущность предмета. Если бы его обучали живописи! Иногда ему кажется, что он мог бы стать скульптором, когда-то давно обнаружил, что умеет складывать и драпировать ткани по своему желанию так, как придают форму глине или режут мрамор. Его палитрой и резцом стали цвета и текстура тканей. Позже, когда Луиза снова рассматривала эскиз, ее обрадовало, что он набросал и ее лицо: несколько точек и штрихов, безусловно, запечатлели ее облик, значит, он внимательно ее разглядывал. Утешение невеликое, но безответная любовь с жадностью довольствуется любой мелочью.

Когда эскиз увидела Катрин, она выразила свое недовольство по поводу рукавов. Она принципиально не одобряла все, что говорил и делал Уорт. Луиза воображала, что о ее тайной любви никто не догадывается, но Катрин все отлично видела. И ревновала. И свою ревность она не могла сдерживать, как не могла скрывать свою враждебность к молодому англичанину. Катрин была женщиной, созданной для любви, и то, что ее лишили любви, в то время как на личике Луизы отражались романтические грезы, злило и раздражало ее. Нервы у Катрин были постоянно на пределе, и она набрасывалась на Луизу по малейшему поводу. Потом ее терзала совесть за собственную мелочность, и она проливала слезы раскаяния.

— Прости меня, — умоляла она. — Просто не знаю, что со мной такое.

Но обе знали — причина в том, что Анри Берришон разбил ее сердце. Луиза из чувства сострадания неизменно прощала нанесенные ей обиды, и до очередного раза все шло хорошо.

Луиза сшила из остатков материала придуманные Чарльзом рукава. Она была в восторге: рукава придали платью совершенно другой вид. Луиза обрадовалась, когда Уорт заметил, как мастерски воплотила она его идею. С каждым днем он становился ей все дороже.

Довольно скоро у Уорта не осталось денег. Он задолжал за аренду и каждый день ждал, что мадемуазель Аллар велит ему убираться. В отчаянии он снова, как и раньше, пытался найти какую-нибудь другую работу, чтобы хоть как-то продержаться: он бы с радостью грузил ящики и чистил канавы, но желающих получить работу с каждым днем становилось все больше, а высокий молодой иностранец с нежными руками не устраивал работодателей.

Но вдруг случилось чудо: фортуна улыбнулась Уорту. Когда ему вместе с остальными не повезло пристроиться на реставрацию памятника (нужное на день количество рабочих уже набрали), Чарльз случайно заметил магазин под названием «Ля вилль де Лион», в витрине которого были выставлены товары высокого качества. Поправив шляпу и стряхнув с пальто пыль, покрывшую его на месте восстановительных работ, он с уверенным видом зашел в магазин. На французском языке, которым уже в достаточной степени овладел, поинтересовался, нет ли здесь вакансии продавца.

— Может, и есть. — Сам хозяин вышел из-за прилавка и смерил его взглядом. Складный парень, симпатичный, английский акцент, правда, режет ухо, но это неважно, если он окажется хорошим продавцом. — А почему вы обратились именно к нам?

— Я просто увидел ваш магазин и понял, что хотел бы здесь работать, — с обезоруживающей прямотой ответил Уорт.

— Хм. У вас есть какие-нибудь документы? Рекомендательные письма?

Уорт вытащил из внутреннего кармана бумаги, без которых никуда не выходил, и протянул их хозяину. Тот просмотрел. Он много раз закупал в Лондоне шерсть и был хорошо знаком с Риджент-стрит, Сент-Джеймсом и другими крупными торговыми районами. «Свои и Эдгар». «Льюис и Элленби». Довольно известные имена и очень уважаемые.

— Хм, — снова хмыкнул хозяин. — Пройдемте ко мне в кабинет, мсье Уорт. Да, вполне возможно. Давайте-ка все обсудим.

Вскоре все было улажено. Уже через полчаса Уорт обслужил в «Ля вилль де Лион» своего первого клиента, совершив весьма выгодную продажу. Он был бесконечно счастлив, что снова занимается любимым делом, которое так хорошо знает, и не сомневался, что наконец-то шагнул на первую ступень лестницы, до верха которой он обязательно доберется.

Когда в восемь магазин закрылся, Чарльз бодро прибрал товар на полках, чтобы подготовить все к завтрашнему утру, и, сняв сюртук, подмел пол. Всю дорогу до дома он не чувствовал под собой ног, сияя от гордости. Дама, которой он помог погрузить покупки в карету, дала ему чаевые, и их хватило купить кое-какую еду и кофе.

Взлетев по лестнице на чердак, он недоуменно остановился перед дверью. На пороге стоял его сундук и стопка книг. Он заколотил кулаком в дверь. Оттуда послышался громкий голос Катрин:

— Если это мсье Уорт, то можете убираться. Вы задолжали аренду за десять дней, срок вашего проживания здесь подошел к концу. Все ваши вещи там. Я честная женщина и ничего у вас не украла.

У него едва не сорвалось с языка, что он нашел работу и расплатится с ней в конце недели, но гордость не позволила это сделать. Он в жизни ни перед кем не пресмыкался и теперь не собирается. Чарльз разозлился:

— Так и быть. В скором времени я верну вам все, что должен. Луиза дома? — Он хотел попрощаться с девочкой.

— Нет, я ее отослала. Вы и без того достаточно долго дурили ей голову. Прощайте, мсье Уорт.

Чарльз заново уложил свои вещи, умудрившись втиснуть в сундучок свои покупки и привязать к нему ремнем книги.

Потом взвалил его на плечо, спустился вниз по лестнице и пошел прочь из Соломенного переулка. Из своего первого недельного жалованья он отправил Катрин с посыльным деньги за просроченную аренду. Та взяла деньги и передала расписку, не спросив посыльного, где Уорт живет. Она не желала этого знать.

4

Луиза еще долго высматривала Уорта на улицах, но так и не нашла его. Это было и неудивительно для города с более чем миллионным населением, но она все равно рассчитывала с ним где-нибудь случайно встретиться. Поначалу она несколько раз принимала за него посторонних людей, и разочарованию ее не было предела, когда она видела совершенно незнакомые черты. Через какое-то время Луиза решила, что он вообще мог возвратиться на родину, и перестала его искать.

Они съехали с чердака, так как Катрин считала, что пора начать жизнь заново в новой обстановке, и сняли комнату с двумя спальными нишами на верхнем этаже над складом на улице Сен-Мартен. Новая квартира была ничуть не лучше прежней, но зато в нее вела наружная деревянная лестница, а из окна открывался вид на реку. Луиза часто высовывалась из окна, чтобы полюбоваться речным пейзажем. Катрин устраивала стоимость жилья, хотя их материальное положение вскоре улучшилось благодаря событию государственной важности в другой стране. Испанский королевский двор затеял двойную свадьбу: молодая королева Изабелла Испанская и ее сестра, инфанта, решили играть свадьбу в один день. Женихом инфанты был один из сыновей короля Луи Филиппа, герцог де Монпансье, поэтому французские портнихи рассчитывали, что изготовление всего необходимого для царственных невест поручат им. Мадам Камилле предложили сшить свадебное платье для королевы Изабеллы, а также пятьдесят роскошных платьев ей в приданое. А поскольку уведомили их за очень короткий срок до этого знаменательного события, то вскоре швеи всех уважаемых ателье работали денно и нощно, выполняя еще и другие заказы, которые посыпались на них не только от испанских и французских аристократок, но и от представительниц других иностранных дворов, приглашенных на свадьбу. Мелькали иглы, стучали ножницы, отмерялись тысячи метров китайского шелка, тканого атласа, дамаста, тафты и шерстяной кисеи, в том числе и за прилавком Уорта. Все это превращалось в бесчисленное множество вариантов давно устоявшегося стиля: жесткие, с острыми, как кинжал, концами корсажи; рукава с подковообразными вырезами, чтобы из-под них выглядывали облегающие подрукавники; и огромные юбки, держащиеся на громоздких слоях материи из конского волоса, известной как кринолин. Луиза себе все ногти переломала, пришивая ненавистный кринолин к нижним юбкам, но она была рада, что у них снова много работы. Катрин же несколько ночей кряду корпела над королевскими свадебными платьями.

Когда лихорадка спала и портнихи с облегчением вздохнули, Катрин с Луизой совершили набег на прилавки с поношенной одеждой, что позволяли себе довольно редко. Продавцы, давно знакомые с Катрин, предложили ей товар, который они откладывали для особых клиентов. Если одежда была сшита из достаточно хорошей ткани, то размер и фасон не имели значения, потому что портнихи все равно будут распарывать швы, вырезать истертые куски, стирать, перекраивать и перешивать его во что-нибудь другое. Таким образом Катрин с Луизой носили платья из тканей, которые не могли бы позволить себе купить.

Они переворошили груды туфель и башмаков на других прилавках, чтобы подобрать Луизе более или менее приличную пару. Она никогда не жаловалась на то, что ей приходится носить поношенную обувь, даже если натирала пятки и носки до крови. Она знала, что их сбережений хватает только для Катрин, которая, согласно предписаниям мадам Камиллы, должна быть, помимо прочего, аккуратно обута. Но в этот раз Луиза все-таки сказала, подавив вздох, что ей хотелось бы не только уметь шить, но и чинить обувь, чтобы всегда носить удобные туфли. Катрин ощутила угрызения совести и, пересчитав деньги в кошельке, решила походить пока в старых башмаках. Она предложила Луизе выбрать себе новую пару, сказав, что на этот раз они могут себе это позволить. Луиза выбрала себе прекрасные кожаные туфли на каблуках «рюмочкой» и без устали восхищалась своими ногами, видя, как изящная шнуровка подчеркивает стройность лодыжек.