Еще с минуту они внимательно созерцали друг друга, должно быть, не находя слов. Что могла сказать Вероника? Как бы объяснила свое появление и вид?

Миссис Гардинер направилась к кровати и принялась колдовать с простынями.

– Я не могу занять вашу постель, миссис Гардинер, – сказала гостья. – Если не возражаете, я посижу на стуле.

– Всю ночь, мисс?

Столько времени, сколько пробудет пленницей в доме Монтгомери Фэрфакса. Сказать это было бы не вполне справедливо. Точнее, пленницей собственной глупости.

В зеркале Вероника увидела себя радостной, почти счастливой. Там отражалось ее смеющееся лицо. Было ли это иллюзией, вызванной напитком, данным ей в Братстве Меркайи?

Когда наступит утро, она найдет способ вернуться в дом дяди и умолить его простить ее. Если это окажется невозможным, то хотя бы получит свою шкатулку. С ее помощью Вероника сможет раздобыть денег на возвращение в Шотландию.

Итак, у нее появился план, хоть он и оставлял желать лучшего.

Вероника уселась на стул у окна, поблагодарив миссис Гардинер за то, что пожилая дама дала ей теплое покрывало. Подоткнув его под замерзшие ноги, она закрыла глаза и притворилась спящей.

На следующее утро через час после наступления рассвета горничная сообщила хозяину о визитерах. Монтгомери уже был одет и ожидал их. Он спустился вниз в холл, где стоял граф Конли, закутанный в теплый плащ, шляпу и перчатки, в сопровождении двух сыновей, одетых точно так же и с точно таким же выражением на лицах, как у отца, – выражением праведного гнева.

У Монтгомери не было мажордома, но им не было надобности раздеваться. Они не собирались задерживаться надолго.

Будь он проклят, если окажет графу гостеприимство.

И в эту минуту Монтгомери было безразлично, что он нарушает долг гостеприимства, одно из сотен правил строгого британского этикета, который пытался ему преподать его поверенный Эдмунд Керр.

«Ты должен стремиться обуздывать свой характер, Монтгомери». Сколько раз в юности ему говорил это его брат Алисдэр? Слишком часто, чтобы не запомнить разочарование в его тоне.

Граф, по-видимому, понимал, что едва ли их встреча будет сердечной.

– Моя племянница здесь?

– Да, – ответил Монтгомери. – В обществе моей домоправительницы с того момента, как приехала сюда.

– Вы полагаете, сэр, этого достаточно? Вы только усугубили ситуацию.

– А чего вы от меня ожидали? Чтобы я оставил ее мерзнуть у вас на крыльце?

Пожилой гость выпрямился и выпятил грудь, как бойцовский петух.

– Через несколько часов весь Лондон будет знать, что она провела ночь в вашем доме.

– На попечении моей экономки, – возразил хозяин.

– Я понятия не имею о нравах американского общества, сэр, но в Англии наши женщины знают, как себя вести. То, что она проявила прискорбную неразборчивость, требует наказания.

– Какого? Изгнания из вашего дома?

– Отказавшись от этого, я признал бы, что потворствую ее глупости.

– А как насчет семейной поддержки и лояльности? – спросил Монтгомери.

Он старался сдерживаться. Стоял, сложив руки на груди и прислонясь спиной к стене, пристально глядя на всех троих гостей.

– Сомневаюсь, что всему Лондону известно о ее местонахождении. Сомневаюсь даже, что хоть кто-нибудь знает об этом. Заберите ее домой, накажите, как сочтете нужным, но не судите о ситуации превратно. Ваша племянница оказалась в тяжелой ситуации. Я оказал ей помощь. И это все.

– Она вернулась домой полуголой. Можете это объяснить?

Монтгомери не мог. Не мог, не сообщив, что Вероника оказалась обнаженной в присутствии нескольких десятков мужчин. Он сомневался, что подобное открытие улучшит положение.

– Между нами ничего не было, – сказал он. – Можете положиться на мое слово.

– Скажите это всему обществу, ваша милость, – возразил граф, намеренно подчеркивая титул собеседника. Это было намеком на то, что Монтгомери ни разу не обратился к нему должным образом.

Он и не имел такого намерения. Ему надоело прыгать в английские обручи, как цирковое животное.

– Вы ведь в Лондоне всего несколько месяцев, не так ли?

– Два месяца, – ответил Монтгомери. – Два.

Два бесконечно долгих месяца.

– Можете честно сказать, вы верите, что скандала не возникнет? Вы ведь, разумеется, знаете, как быстро в Лондоне распространяются сплетни?

Монтгомери неохотно кивнул.

– Все знают, кто вы, ваша милость. Или вы и это отметаете?

Монтгомери пожал плечами.

– Я сделал запрос относительно Братства Меркайи. Правдивы ли слухи, дошедшие до меня?

Монтгомери обменялся долгим взглядом с графом.

– Вчерашним вечером состоялся мой первый и последний визит туда.

– Но это не ответ на мой вопрос.

– Не знаю, что вы слышали, – сказал Монтгомери, – но это не то место, посетить которое я посоветовал бы женщине.

– Вероника ведь не пыталась скрыть свое имя?

Монтгомери снова неохотно кивнул.

– Есть все основания полагать, что ее узнали. И несомненно, ее репутация погибла, – констатировал граф бесстрастно.

Монтгомери стоял молча, ожидая продолжения. Собеседник не произносил ни слова. Тишину нарушало только негромкое тиканье часов на каминной полке в гостиной.

«Монтгомери», – услышал он раздражающе укоризненный голос Кэролайн.

Неужели он стал голосом его совести?

Неприкрытая правда заключалась в том, что племянница графа Конли оказалась в ужасном положении.

Обесчещенная девушка в Виргинии не имела будущего. Единственным ее шансом на нормальную жизнь была ссылка в другой штат к родственникам как можно скорей. Запятнанная голубка редко возвращалась в семью.

Но граф Конли не собирался отсылать Веронику. Он просто отказывался признавать ее. Она стала одной из тех женщин с беспросветной судьбой, которых Монтгомери часто встречал во время прогулок.

Он не нес ответственности за племянницу графа Конли. И не хотел за нее отвечать. Подумать только, в какую бездну он попал, защищая эту женщину.

«Поступи справедливо, Монтгомери!» – нежный и женственный голос Кэролайн, нашептывавший эти слова, не должен был вплетаться в его мысли.

Черт бы его побрал! Он вовсе не хотел поступать справедливо! Справедливость никогда за всю его жизнь не приносила ему ни утешения, ни радости. Справедливые поступки отлучили его от семьи, разрушили его будущее и привели в эту проклятую Богом страну!

– Зачем вы здесь? – спросил Монтгомери. – Чтобы забрать Веронику или оставить ее на ступеньках своего крыльца? Или просто собираетесь бросить ее в центре Лондона?

Граф Конли сделал несколько шагов вперед, а оба его сына стали справа и слева от него.

– Я приехал для того, чтобы предотвратить неизбежный скандал. Весь Лондон знает, ваша милость, кто вы. И не важно, верите вы этому или нет. Так или иначе, следует исправить положение любыми возможными средствами.

В Виргинии быстрым и действенным способом исправить ситуацию означало вступить в брак. Пара могла совершить свадебное путешествие, навестив кого-нибудь из родственников, или посетить целебные источники. Через несколько месяцев она бы вернулась домой, и, если бы родился младенец, старые кумушки начали бы производить подсчет на пальцах. Но они делали бы это втихомолку, не привлекая внимания общества.

Но проблема заключалась в том, что Монтгомери не прикасался к Веронике Маклауд. И даже не думал об этом. По правде говоря, он попытался быть всего лишь порядочным и честным человеком среди десятков мерзавцев.

Возможно, ему следовало держаться в тени и позволить остальным делать с ней то, что они собирались, но тогда он возненавидел бы себя за свою бездеятельность. Он бы нес ответственность за ее растление точно так же, как те, кто собирался сделать с ней это.

Ничего не предпринимать – означало показать себя трусом, как вчера, так, к сожалению, и теперь.

Рок нависал и опустился на него темным облаком, которое он ощущал над собой всю ночь.

– Не вижу иного выхода, сэр, – сказал граф Конли, будто подслушав его мысли.

Он, черт возьми, тоже не видел.

– Я не готов жениться, – сказал Монтгомери.

Уголки губ графа Конли приподнялись в полуулыбке.

– А я не готов к тому, чтобы скандал запятнал мое имя и семью, сэр. Мы распространим слух о том, что это союз по любви. Общество восприимчиво к таким импульсивным решениям.

– Едва ли это покажется разумным.

Собеседник слегка наклонил голову, и этот царственный жест еще больше его раздосадовал.

– Конечно же, у вас есть выбор, ваша милость.

Жениться на Веронике Маклауд или предоставить ее собственной участи.

И в этот момент Монтгомери честно желал второго. Вероника была глупа и опрометчива и все же не заслуживала наказания, на которое ее обрекал дядя.

Граф Конли кивнул, по-видимому, удовлетворенный.

– Сейчас Вероника вернется со мной домой. Через два дня состоится свадьба. Этого времени вам хватит, чтобы получить особую лицензию.

– Даже если я американец?

– Деньги устраняют множество препятствий, сэр. Даже для американцев.

Несколько секунд, отмеряемых тиканьем часов, Монтгомери в упор смотрел на графа Конли.

Перед рассветом он не спал, пытаясь решить, как ему найти способ выбраться из затруднительного положения. Решение так и не было им найдено. Но он не мог продолжать стоять здесь просто так.

– Я женюсь на ней, – сказал он. – Будь я проклят, женюсь.

Миссис Гардинер прервала ее удивительно спокойный сон. Это был сон о справедливости, невинности и чистой совести, лишенной угрызений и раскаяния, что едва ли соответствовало положению, в котором Вероника оказалась, и она была благодарна этому сну.

– Прошу прощения, мисс, но его милость желает встретиться с вами внизу.

Вероника опустила глаза на ненавистный коричневый балахон.

– Посмотрим, есть ли у какой-нибудь из горничных платье, которое вы смогли бы одолжить, – сказала миссис Гардинер, правильно истолковав ее взгляд.

Она покачала головой:

– Это теперь не важно.

Монтгомери Фэрфакс уже видел ее одеяние и даже более того.

– На вас нет башмаков, мисс.

Вероника опустила глаза на свои ноги, будто только теперь открыв, что они босые.

– Я их потеряла, – заявила она и улыбнулась домоправительнице, стараясь показать, что это не бог весть какая потеря.

По сравнению с потерей дома и безопасности. При полной неясности в отношении будущего какое значение имела потеря башмаков?

Вероника скользнула за ширму, совершила обязательное утреннее омовение и, покончив с этим, вышла из комнаты и спустилась вниз. Задержавшись на площадке, она устремила взгляд вниз на дядю Бертрана и стоявших за его спиной Адама и Алджернона.

Дядя Бертран поднял на нее глаза. Она не совершила ошибки: не попыталась заговорить с ним первой. Возможно, Вероника не была искушенной в образе жизни светского общества Лондона, как ее кузины, но очень хорошо чувствовала, как себя вести, когда речь шла об отношениях с людьми.

Дядя Бертран всегда предпочитал главенствовать.

Сейчас он смотрел на нее с отвращением. И, по правде говоря, она не осуждала его за то, что ее появление так раздосадовало всех присутствующих. Она не причесалась и не была одета должным образом, как и накануне.

– Здесь нет мистера Фэрфакса? – спросила Вероника, спускаясь по оставшимся ступенькам.

– Он одиннадцатый лорд Фэрфакс-Донкастер, и более пристойно именовать его вашей милостью.

Прежде чем Вероника смогла заговорить, дядя Бертран махнул рукой, указывая на дверь.

– Ты едешь домой.

Неужели он ее простил?

Что сказал ему Монтгомери Фэрфакс, что настроение дяди столь разительно изменилось?

Вероника сжала руки перед собой, чтобы удержаться от многочисленных вопросов и не раздражать ими дядю.

– Благодарю вас, дядя, за то, что простили меня, – сказала Вероника.

Испытываемая ею благодарность умерялась сознанием того, что все это повлечет за собой лишение ее дядиной щедрости.

– Я тебя не простил, – ответил дядя решительно. – Ты останешься с нами, пока его милость не выхлопочет особую лицензию. Ты выйдешь замуж, Вероника.

Потрясенная, Вероника лишилась дара речи и могла только смотреть на дядю.

Поскольку она не сказала на это ни слова, он продолжал:

– Его милость понимает, что, хотя создавшаяся ситуация – не его рук дело, невозможно и помыслить ни о чем другом.

– Замуж? – произнесла Вероника наконец, прочистив горло. – Я не знаю этого человека, дядя.

– Тебе бы следовало подумать об этом до того, как ты появилась перед ним обнаженной.

Как ни странно, сейчас она не могла думать ни о чем.

– Можешь считать, что тебе повезло. Его милость – богатый человек. По крайней мере в отличие от своей матери ты будешь хорошо обеспечена.

– Мой отец был уважаемым ученым, – сказала Вероника. – Учителем.

– Не сумевшим сохранить свое место еще до твоего рождения. Он погряз и барахтался в своей поэзии, Вероника, – сказал дядя, демонстрируя свое отвращение к этому роду деятельности, каждое его слово было полно презрения.