— А вас не тревожит то, что я так и не смогла родить сына? — задала я вопрос. — Что за все годы замужества у меня не родилось дитя мужского пола, будь то живое или мертвое? Может статься так, что я не смогу родить вам наследника. Разве это не вызывает у вас опасений?

— Бог свидетель, не вызывает. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Я буду вам куда лучшим мужем, чем то жалкое подобие мужчины, с которым вы прожили уже больше двенадцати лет. Как вы только это вынесли? Я буду лучше. У нас с вами обязательно будут сыновья, Элеонора.

И улыбнулся мне.

Его слова, исполненные такой силы, его улыбка, такая чувственная, пронзили меня подобно мечу. Сердце гулко заколотилось о ребра. За минувшие годы губы Анри приобрели выражение беспощадности и несгибаемой воли. Черты лица заострились, кожа туго облегала скулы, челюсти и похожий на лезвие кинжала крупный нос.

— Я вот что думаю… — начал он.

Бог свидетель, он действительно все обдумал, во всех подробностях.

— Вы, Элеонора, получаете развод и сразу же что есть мочи скачете в Пуату. Никому ничего не говорите, никак не объявляете о своем отъезде и не теряете ни минуты времени. Но меня вы немедля извещаете — только на словах, через доверенного гонца, — и я тут же за вами приеду. Я женюсь на вас прежде, чем остальные разберутся, что к чему.

Никогда еще мне никто не давал столько указаний. Ему и в голову не пришло, что я могу просто заартачиться и отказаться от подобной скачки через всю страну.

— Людовик ни за что не позволит нам пожениться, — попыталась я вернуть его к суровой действительности. — Вы должны ведь получить его согласие как вашего сюзерена.

Анри Плантагенет только пожал в ответ плечами. Его открытое непокорство снова настроило меня на веселый лад.

— К черту согласие короля Франции. Это дело касается только нас двоих, да еще Господа Бога. — Он небрежно махнул рукой в сторону скорчившейся от боли фигуры Христа на распятии. — Так мы твердо договорились, женщина?

Он вперил в меня хищный взгляд, я не в силах была отвести глаза. Разве мне было из чего выбирать? Я другого выхода не видела, да и не было его у меня, если анжуец уже все для себя решил. Хотелось ли мне отказаться? Все было еще таким туманным, но в ту минуту я окончательно решилась. Я нуждалась в покровительстве этого мужчины и хотела его самого. В силу какой-то странной алхимии, когда мы смотрели глаза в глаза, я почувствовала, что наши сердца бьются в унисон. Была ли в этом гармония? Думаю, не в этом дело. «Гармония» — слово, которое не очень-то вязалось с Анри. Зато у нас совпадали мнения. «Две половинки одного целого», — мечтательно подумала я. Анри Плантагенет был таким мужчиной, какого я хотела. У меня мурашки пробежали по спине от огромной важности принятого решения.

— Да, — ответила я ему, — мы договорились твердо.

— Отлично. Еще одно… Вы задумывались об этом? Вам придется проститься с дочерьми.

Он по-прежнему пронзал меня взглядом.

— Знаю.

— Они останутся с Людовиком.

— Да.

— И я сомневаюсь, чтобы он позволил вам видеться с ними, если вы выйдете замуж за меня.

— Не позволит.

— Зато я дам вам сыновей.

Ни один из нас и не заикнулся о любви, но в своем роде то было ухаживание. Честность Анри была поразительной, невероятной.

— Что дальше? — спросила я, чтобы скрыть то впечатление, которое он на меня производил.

— Предоставьте все мне. — Лицо его немного прояснилось. — Отчего вы улыбаетесь?

Я пожала плечами, передразнивая его.

— Вы готовы ухватиться за любую открывающуюся возможность, Анри Плантагенет?

— Да, если это может принести мне пользу, — ответил он сразу же. — Я не полезу очертя голову против законов, но коль уж можно добиться законной победы, я непременно ухвачу ее, и крепко. — Он сжал кулак. — Сказывается кровь моей прабабки. Не столь благородная, как ваша, госпожа моя, но несомненно смелая. Она — Эрлева — была дочерью простого дубильщика кож из Фалеза; она приглянулась самому герцогу Нормандскому и постаралась удержать его внимание, пока не родила ему сына. Герцог устроил ей выгодный брак с человеком видного положения. Ну, а вы — женщина своенравная. Согласитесь ли вы связать себя узами с такими отбросами Европы?

Искушение оказалось сильнее голоса здравого смысла, и я рискнула.

— Что до отбросов… — Я сморщила нос и покачала головой. — Но я готова связать себя узами с вами.

Анри резко встал и выпрямился, подождал, пока поднимусь и я. Он не помог мне встать, как сделал бы Людовик с его надоедливой заботливостью, словно я, слабая женщина, постоянно нуждаюсь в поддержке его крепкой руки; как поспешил бы сделать Раймунд с его рыцарским благородством — нет, этот анжуец ждал, предоставляя мне самой распоряжаться пространством и временем. Он сдержал свое нетерпение, побудившее его скрестить руки на груди и сурово смотреть, как я расправляю рукава и разглаживаю складки на юбках. Да-да, пусть подождет! Когда же я закончила с этим и посмотрела на него, он выхватил меч из ножен, висевших у него на поясе.

— Не шарахайтесь, я не собираюсь отнимать у вас жизнь. Вы, кажется, до сих пор не верите мне полностью, госпожа. Я должен доказать вам, что не даю легковесных обещаний. — Он прижался губами к простой, ничем не украшенной крестообразной рукояти. — Богом клянусь, что буду защищать вас, Элеонора, своим мечом, своей честью и своим именем.

Это звучало очень торжественно. Он совершенно серьезно принес клятву, которая шла из глубины души. И я ему поверила. Он не давал обещаний, если не собирался их выполнять. И все же, по своим собственным соображениям, я решила проявить некоторый цинизм:

— Так вашими действиями управляет Бог или же собственные интересы?

— Я не вижу противоречия между одним и другим.

— А клятва обязывающая. И сказано красиво.

— Я люблю производить хорошее впечатление. Если отец чему-нибудь меня научил, то именно этому.

Легкий намек на улыбку, загоревшийся в глазах огонек — и словно кто-то шепнул мне на ухо: «Берегись!». Если уж на то пошло, Анри Плантагенет мог быть весьма хитер. Но он меня удивил: переложил меч в левую руку, а правую протянул мне. Вероятно, на моем лице он прочел удивление.

— Скрепим наш договор, госпожа.

Я вложила руку в его ладонь, та сомкнулась. Мужская традиция скреплять договоренность: рука в руке, ладонь в ладони — равенство договорившихся сторон. У него была сильная рука, намного больше моей, меч и поводья натерли на ней мозоли, шершавость которых я ощутила своей нежной кожей, а золотой перстень врезался в мою ладонь. Мне это понравилось. Понравился сам по себе поступок. Он сжимал мою руку осторожно, будто пойманную птичку, и я почувствовала себя уютно под его защитой. Понимала, что именно этого он и ожидал. Мне подумалось, что мы чудесно поладим с Анри Плантагенетом, если только я не стану ему доверять! Его пальцы сомкнулись на моей руке тверже.

— Я сделаю вас королевой Английской, — пообещал он таким тоном, словно это должно было склонить чашу весов в его пользу.

В этом я не была уверена. Англия… Что знала я об этом северном королевстве? Разве только то, что страна была варварская, совсем не цивилизованная, еще хуже Парижа с его низко нависшим небом и непрерывными дождями. Однако стать королевой Англии…

— Вы сомневаетесь в моих словах?

Я отрицательно покачала головой, восхищаясь тем, как он умеет невозможное представить абсолютно возможным. У меня вдруг мелькнуло яркое воспоминание, и я негромко засмеялась.

— Король Рожер Сицилийский назвал вас анжуйским сорванцом, — объяснила я.

— Бог и все его святые! Так и сказал? — Анри от неожиданности захохотал, громко, отрывисто, смех отдавался эхом под сводами собора; потом он так же внезапно успокоился. — Нет, это не обо мне. Это о Жоффруа, моем брате. А я уже вырос.

Вслед за этим он слегка кивнул мне, вложил меч в ножны и сразу же зашагал прочь от алтаря, а я осталась стоять. У резных алтарных врат он остановился и резко обернулся:

— До встречи в Пуату, Элеонора.

— До встречи в Пуату, Анри.

Он повернулся, собираясь уходить.

— Анри…

Он взглянул на меня через плечо.

— Сколько вам лет, Анри Плантагенет?

— Девятнадцать.

Девятнадцать! Нас разделяло одиннадцать лет. На бесконечный миг воцарилось молчание, затем Анри отвернулся, но я успела заметить озорную усмешку на его устах.

Я смотрела вслед, пока он не скрылся в темноте центрального нефа, пока не затихли даже его шаги. Какая в нем сила, какая важность, какая вызывающая самоуверенность! Он ни разу не дотронулся до меня, только пожал руку, но я до сих пор ощущала его присутствие рядом со мной, и оно окутывало меня подобно бархатному плащу в холодное утро. Он ведь еще так молод, а уже составил распорядок моей жизни и указал мне, куда направить ее течение.

Захочу ли я отдать себя мужчине девятнадцати лет от роду?

Да. Захочу. Анжуйский сорванец, о котором говорил король Рожер, стал взрослым. И воспламенил мое остывшее сердце.

Ему хватило учтивости не задать мне тот же вопрос.

В оставшиеся дни, пока анжуйская делегация пребывала при дворе, не было заметно никакой выработки условий мирного договора. Вот тебе и все заверения Анри насчет того, что войны не будет. Граф Жоффруа выразил желание покинуть Париж, хотя они с Людовиком ничем так и не обменялись, кроме резкостей. Граф потребовал, чтобы перед отъездом ему была дана прощальная аудиенция, Людовик же только испытал раздражение, ибо его снова отрывали от молитв.

— Что в этом проку? — ворчал король. Жоффруа грозно хмурился, Анри вперил в пространство ничего не выражающий взгляд. — Я все равно не признаю вашего сына герцогом Нормандским.

Граф Жоффруа откашлялся, собираясь говорить.

— Я предложу вам мои условия. Я стремлюсь к миру. — Он снова достал карту и с явным неудовольствием развернул. Слова давались ему нелегко. — Я согласен заплатить за ваше согласие и тем положить конец войне менаду нами. Вот что я предлагаю: я уступлю вам нормандскую часть Вексена в обмен на признание вами моего сына в качестве герцога Нормандского.

А ведь если бы мне пришлось угадать, на какой основе можно заключить соглашение между анжуйцами и Людовиком, о Вексене я бы даже и не подумала. Из-за этой неширокой полосы земли велись почти непрерывные войны. Она протянулась между Нормандией и Францией и служила яблоком раздора между ними, ибо и та и другая претендовали на эту область. Я еще не родилась на свет, а они уже рвали ее зубами, точно изголодавшиеся щенки мозговую косточку. Франции принадлежал юг, а Нормандии — северная часть территории. И Франция, и Нормандия мечтали завладеть всей областью в интересах укрепления своих границ.

Так граф Жоффруа согласен отдать Вексен, это серьезно?

— Вексен! — Людовик был поражен этим не меньше, чем я. — Вы отдадите мне Вексен?

Единственным, кто не казался удивленным, был Анри. В его полуприкрытых глазах ничего нельзя было прочитать.

— Я хочу мира, — повторил граф Жоффруа.

— И вы передадите Вексен мне? — настаивал Людовик.

— Похоже, что так, — проворчал граф.

— Тогда я согласен, — быстро проговорил Людовик, пока граф не передумал. — И возблагодарю за это Бога!

Король протянул руку, и Жоффруа нехотя подал ему свою.

И тут на миг быстрый взгляд Анри встретился с моими глазами. Значит, это он уговорил отца. Возможно, графу Жоффруа такой оборот дела был не по нраву, но Анри настоял на своем.

Ладно, посмотрим.

Мне было жаль видеть, что он уходит.

— Божье чудо! — воскликнул Людовик, едва сдерживая ликование. — Я молился об этом.

— Значит, Бог услышал ваши молитвы.

— А что же еще могло заставить анжуйцев передумать?

Ха! Уж Бог-то здесь был ни при чем.

Плохая политика — делать расчеты и ждать, что они претворятся в жизнь. Прошло две недели, и мы услышали неожиданную весть: граф Жоффруа, едва вернувшись в Анжу (а день был очень жаркий), искупался в реке и умер от злой горячки. Мне было жаль его. Пусть он и играл беззастенчиво на моей влюбленности, я все равно с удовольствием вспоминала наш роман в Пуату. Там граф Анжуйский открыл для меня драгоценный ларец прежде запретных удовольствий и дал познать те радости, которым могут предаваться мужчина и женщина вдвоем.

Людовик обрадовался вести, но скрывал это и велел отслужить торжественную мессу по грешной душе графа. Преподобный Бернар утверждал, что он предвидел подобную кару для графа, осмелившегося поносить имя Божие.

Я же просто скорбела.

И что же теперь? Его смерть открыла другой ларец — таивший, как оказалось, новые благоприятные возможности для меня. Старый лев Анжу умер, его место займет молодой лев, Анри, граф Анжуйский, герцог Нормандский, и ничто не будет сдерживать ни его власти, ни его стремлений. Анри станет править. Будущее внезапно явило мне свой светлый лик.