Анатолий Чупринский

Мир Кристины

1

Первый среди вторых в столичной тусовке очень продвинутый художник-портретист Майк Кустофф выпал из обоймы. До последнего времени в его жизни, набитой под завязку ежедневными встречами и контактами с десятками самых разных людей все обстояло более чем. И вмиг все рухнуло. Рассыпалось, как карточный домик.

Три дня назад Майк сбил на зебре симпатичную девушку. Вернее, едва не сбил. Если быть совсем точным, успел остановиться в нескольких сантиметрах. Девушка, увидев надвигающуюся на нее огромную машину, от страха попятилась, и как-то неловко упала на бок.

С этого несостоявшегося ДТП все и началось.

Когда-то Майк был просто Мишей. И вовсе не Кустофф, совсем даже наоборот Мырдин. Миша Мырдин. Разве с такой фамилией пробьешься в искусстве? Еще учась в Строгановке, он постоянно ощущал некоторую, как бы, ущербность своей харизмы. До конца, осознав это, начал мучительно подыскивать себе новую фамилию и имя. Ведь чтоб выбиться из тисков совковой ментальности, необходимо кардинально изменить все.

Фамилию, имя, образ жизни, желательно даже внешность и привычки. В этом Миша Мырдин основательно преуспел. Усердие, как известно, все превозмогает.

«Хочешь быть красивым, поступи в гусары!». Хочешь стать успешным художником, будь неординарен, во всех ситуациях заметен. Но только на одной неординарности далеко не уедешь, это любому дворнику ясно, как теория квантовой физики. Широкой известности не добьешься, не говоря уж о славе. Больших денег тем более не заработаешь.

А Мише Мырдину хотелось всего и сразу. И как можно больше. Потому, еще, будучи студентом, не мудрствуя лукаво, он напрочь отбросил все эти постмодернистские заморочки, которыми упивалась живописная московская тусовка того времени. Отрастил длинные до плеч волосы и ударился в Реализм. С большой буквы.

Реалистические женские портреты! В стиле конца девятнадцатого века!

«Налетай, не скупись! Покупай живопись!».

Два курса Майк, (тогда еще Миша), уныло отучился в Строгановке. Потом, перекрестившись в Майка, к немалому изумлению всех знакомых, побежал в престижную Академию живописи ваяния и зодчества к самому Илье Сергеевичу Глазунову.

— Майк? — нахмурившись, переспросил Глазунов.

Он задумчиво пожевал губами, будто пробовал это имя на вкус.

— Почему Кустофф!?

Майк стоял на фоне своих расчетливо отобранных студенческих работ. Все они были в эдаком славянском духе. Церкви, монастыри, портреты верующих. Спрятав руки за спину, он изо всех сил пытался произвести на Глазунова хорошее впечатление. В Москве каждой собаке было известно, Илья Сергеевич Глазунов по убеждениям монархист и народник. На дух не переносит всякую «американщину». А тут, здрасте, я ваша тетя, «Майк!».

Майк очень рисковал. Но риск его как, оказалось впоследствии, оправдался. Контраст между именем, и стилем представленных на суд мастера работ сработал.

— Вы что, иностранец? Иноземец, инородец? — мрачно допытывался Глазунов.

Большого красноречия стоило Майку убедить Илью Сергеевича в обратном. Мол, у них в Строгановке иначе никак. Будешь белой вороной, подвергнут остракизму и все такое. Мол, возьмете под свое крыло, отрекусь от «Кустоффа», вернусь к истокам. Дескать, православие и народность у меня в крови.

Что-то, очевидно, Илья Сергеевич в нем все-таки увидел или что-то такое нафантазировал. Как бы то ни было, Майк очутился сходу на третьем курсе в престижной по живописным меркам Академии. Глазунов в дальнейшем упорно называл его «Михайло».

Наверняка, возлагал на «Михайло Мырдина» определенные надежды.

Майк Кустофф никаких надежд Глазунова не оправдал. Сразу после диплома бросился писать исключительно портреты. Всяческих эстрадных и киношных знаменитостей женского пола. И жен популярных политиков. Крутился, как белка в колесе, заводил полезные знакомства, расточал фейерверком комплименты и улыбался, улыбался.… Всем женщинам подряд. Постоянно. Те отвечали ему взаимностью. И помогали.

Улыбайтесь, господа! Улыбайтесь! Майк улыбался, но постоянно был начеку. Знал, у большинства представительниц прекрасного пола под прической бьется одна, но пламенная мысль, «как залететь от потенциального олигарха от живописи?». Майк подходил для этого идеально. Высокий, худой, с белокурыми длинными до плеч волосами и темными выразительными глазами. Эдакий мачо с обложки гламурного журнала. Кое-кто находил в нем даже сходство с великим Карлом Брюлловым. Чисто внешнее, разумеется.

Улыбайтесь, господа! Фортуна в ответ непременно улыбнется вам!

«Элитные жены»! Так и назвал свою первую персональную выставку Майк Кустофф. Журналистки, вспышки, интервью для телевидения. В тесный зал на Октябрьской улице, что незаметно приютился в Марьиной роще, народищу сбежалось, не продыхнешь! Казалось, вот она, госпожа Удача! Ухватил Жар-птицу за хвост! Но, увы!

До Никаса Сафронова все равно было как до звезды. До Шилова, кстати, тоже.

Майк Кустофф, кроме женщин и живописи всерьез не увлекался ни чем. Читать книги перестал сразу после окончания десятилетки, телевизор смотрел крайне редко, да и то, одним глазом. Политикой не интересовался вообще. Ни в буддизм, ни в христианство, ни в кулинарию не впадал. Мураками, караоки, экибаны обошли его стороной. Ни Борхес, ни Маркес, ни Коэльё не затронули души его. Да и вряд ли он их читал.

Долгое время он вел целенаправленный тусовочный образ жизни. Что, кстати, в любой тусовке московского разлива не так и сложно. Выучил с десяток слов. «Гламур, адреналин, ментальность, адекватность, толерантность!». Не задумываясь, вставлял их время от времени в разговор в любой компании и был… «весь в шоколаде!».

По работе — заказы, договора, устные и под диктовку нотариусов, бесконечные второй свежести лица жен чем-то там знаменитых людей, холсты, подрамники, краски, кисти.… Раз в год небольшие выставки портретов с претензией на помпезность. Раз в месяц корпоративные вечеринки похожие на картинки из мыльных сериалов.

К тридцати годам Майк Кустофф обрел ту успешность и завидное стабильное благополучие, к которым так стремился в студенческие годы. Конечно, в глубине души он осознавал. Великим Гэтсби ему не стать. Его работа куда менее творческая, нежели, скажем, поиски любым медиком новой вакцины от петушиного гриппа или коровьего сумасшествия. Но благополучие, как известно, не последняя вещь в этом мире. Живем один только раз.

Все было. Квартира, мастерская, загородный дом, две машины, ежегодные персональные выставки, молоденькие любовницы, сменяющие одна другую с периодичностью времен года. Не было чего-то самого главного. Простого и ясного.

Как в том анекдоте времен кузькиной матери? «Сижу в Президиуме! А счастья нет!». Короче, до сияющего где-то там, высоко-высоко астрала так и не добрался. Карма его нуждалась в постоянной подпитке, чакры в срочной чистке. Майк и сам сознавал, (увы, увы, увы!) великий Гэтсби ему, действительно, не светит ни при каких обстоятельствах.

Так было до тех пор, пока на перекрестке в узком переулке около Самотечной эстакады не возникла худенькая фигурка девушки. А через мгновение она не оказалась лежащей под капотом его джипа. В нескольких сантиметрах от бампера.


Кристина очень торопилась попасть в Третьяковку. Надо было успеть, пока не набегут стада школьников. Кристина всегда куда-нибудь спешила.

Легкой стремительной походкой изящная стройная девушка ежедневно пробегала не один километр по бульварам, переулкам, коридорам и лестницам разнообразных учреждений своего микрорайона. Работала сразу в двух местах, но никогда никуда не опаздывала. В Доме детского творчества «Логос» была педагогом организатором праздников для малышей. Плюс еще в магазине «Электроника» работала курьером, разносила сотовые телефоны заказчикам на дом и в офисы.

Есть такая профессия — капризы богатых клиентов ублажать!

Кристина была точна, пунктуальна и исполнительна. Начальство очень ценило эти ее качества. Всегда весела, всегда в радостном приподнятом настроении.

Стук ее каблучков очень естественно гармонировал со стуком ее доброго сердца.

Такой ощущала себя сама Кристина. Именно такой должны были воспринимать ее окружающие. Если б не одно обстоятельство, которое каждому бросалось в глаза.

При ходьбе Кристина довольно заметно припадала на левую ногу.

Когда сидела или стояла, никому и в голову не влетало, что она инвалидка. Ежедневным аутотренингом она заставляла себя не думать об этом физическом недостатке. И ей это удавалось. Почти. Никто даже не подозревал, какого фантастического напряжения сил ей стоила стремительная летящая походка, доброжелательная открытая улыбка.

Поверхностные натуры, из числа сварливых баб, что свою вечность проводят на скамейке у подъезда пятиэтажки, где жила Кристина, с детства характеризовали ее однозначно:

— Легко живет! Убогенькая!

Где им, поверхностным натурам, знать, какие подчас ураганы бушуют в душе этой, невзрачной на первый взгляд, девушки! Какие высоты человеческого духа ей доступны! В какие глубины подсознания она иной раз погружена!

Правда, иногда она срывалась.

Поводом всегда становился какой-нибудь сущий пустяк, нелепица. Злобный взгляд или случайно брошенная бестактная реплика. Лицо ее покрывалось красными пятнами.

— Господибогмой! — восклицала она. Эти слова она всегда произносила слитно, на едином дыхании. И вкладывала в них чрезвычайно разнообразные смыслы. От угрожающего проклятия во веки веков, до восторженного восхищения чем либо.

В лицо любой из подвернувшихся под руку сварливых баб у подъезда, сорвавшись, она швыряла чаще всего злые, резкие, но, по сути, справедливые слова.

— Ничтожества! Злобные, завистливые ничтожества!!!

Потом, поднявшись в крохотную однокомнатную квартирку, она плашмя бросалась на аккуратно застеленную тахту, и долго горько рыдала.

— Господибогмой! — шептала она.

Но никто и никогда не видел ее слез. Никто и никогда.

Восемнадцать лет назад четырехлетнюю Крисю сбил юный пьяный мотоциклист. Прямо на детской площадке, где она играла в классики. В одиночестве. Подружки в тот роковой вечер все куда-то подевались. Мать Криси учительница начальных классов, жарившая на кухне оладушки, поглядывая в окно, видела одну и ту же картину. Дочь, сосредоточенно глядя под ноги, прыгает с одного квадрата на другой. За кустами во дворе тарахтел мотоцикл. Где-то справа от детской площадки. Внезапно тарахтение мотоцикла смолкло.

Потом тарахтение резко возобновилось и затихло уже за углом дома на улице.

Мать в очередной раз выглянула в окно кухни и увидела Крисю лежащей неподвижно в центре детской площадки прямо на земле.

«Скорая помощь», милиция, соседи, сочувственные всхлипы, гневные выкрики.

С неотвратимой беспощадностью завертелось бесконечное колесо событий, незнакомых лиц, незнакомых медицинских терминов. Одна больница, другая, похожая на предыдущую, как две капли. Бесконечная череда белых халатов.

Первая операция прошла неудачно.

— Мамочка! Ножка болит!

Молоденькая учительница чуть с ума не сошла. Ни на секунду не отпускала руку дочери. Спала на раскладушке прямо в палате рядом с постелью дочери. Сама возила ее на все процедуры. И с каждым днем все меньше и меньше доверяла белым халатам.

Врачи в один голос твердили, нужна еще операция. Иначе, инвалидность на всю жизнь.

— Мамочка! Ножка болит!

Вторая операция, уже в третьей больнице, только ухудшила положение.

И молоденькая мама, возненавидев всех врачей на свете, завернула ребенка в байковое одеяло и унесла домой. Самостоятельно освоила профессии медсестры, няни и массажистки. Традиционные сезонные детские заболевания, простуды, ОРЗ, лечила исключительно сама. Исключительно гомеопатией. Беззаветно верила только в крохотные белые шарики.

Спустя три года молодая учительница совершила невозможное. Добилась в министерстве высшего и среднего образования разрешения учиться дочери в обычной школе. В ее первом классе. Под ее неусыпным надзором. Наравне с остальными здоровыми детьми.

Исключая уроки физкультуры, разумеется.

Сегодня Кристине было просто необходимо пообщаться со знаменитой «Всадницей» Карла Брюллова. Подпитаться созидательной энергией, волнами исходящей от этого неувядающего шедевра. Раз в месяц Кристина непременно устраивала себе свидание именно с этим полотном. У нее уже давно сложился тайный своеобразный ритуал.

Сначала она торопливо проходила мимо. Якобы, в другой зал. Бросала на «Всадницу» мимолетный взгляд. Потом, будто вспомнив нечто важное, останавливалась, медленно возвращалась и застывала в изумлении перед любимой картиной. Будто видела ее впервые.