Как только Клод прибыл в офис, он повесил свой портрет, выполненный Валентиной, напротив рабочего стола. Его нос был слишком длинным и тонким. Но Клода это не беспокоило. Ему нравился каждый мазок.

Он сел за стол и стал разбирать приглашения, которые подготовил для него Лебре. Клод сразу же обратил внимание на толстую карточку с правительственным орлом. Это было приглашение от премьер-министра на официальный обед в Елисейском дворце, где будут многие известные дизайнеры.

Он стал лихорадочно придумывать платье для Паскаль на Рождество. Это будет палево-голубая тафта с двенадцатью красными, бархатными лентами, зигзагами спускающимися от линии талии. Красный цвет будет подчеркивать ее нежный румянец.

Он поработал и над платьем для сестры, сделав у бледно-голубого шерстяного платья вырез каре. Он нарисовал фасон облегающего веселенького платья с манишкой для жены. Он был уверен, что это платье поможет ей познакомиться с новыми мужчинами. И уже приготовился нарисовать эскиз для беременной Валентины: плиссированное платье, завышенная талия, множество розочек, ярды лент вдоль подола. Но остановился.


На следующий день к нему в офис зашел Анри, он был в Париже на экскурсии в музее Родена.

— Дядя Клод…

Клод поднял глаза.

— Анри! Добрый день! Твоя мама говорила, что ты может быть зайдешь. Я решил, что сегодня буду учить тебя, как обозначать линию талии. Это очень важно в нашем бизнесе. Ты уже в том возрасте, когда понимаешь, как надо рисовать кривые линии… Как Паскаль? — спросил он, не меняя голоса, по дороге на кухню.

— Сейчас она разучивает различные упражнения на новой лошади из конюшни. Владелец приезжает только по выходным. Этот породистый конь в последние три года принимал участие в скачках в Довилле. Его имя Араман. Мы думали, что Дори — совершенство. А Арман — просто чудо! Он высокий, каурой масти, с длинной черной гривой. Паскаль предупредила владельца, что будет тренироваться на этом коне и ухаживать за ним, но никогда не сумеет расчесать его гриву. Она такая длинная и блестящая. Араман удивительно сообразителен: он может почувствовать наше приближение с расстояния в полкилометра. Кататься на нем — все равно что кататься на самой длинной океанской волне. Я думаю, что Паскаль должна продемонстрировать тебе его способности в преодоление препятствий. Он неподражаем.

Анри так же рассказал дяде, что на их церкви вышел из строя колокол. Некоторые прихожане возмущаются растущей оплатой на его содержание и починку, они требуют от Анатоля заменить колокол музыкальной записью.

— Я никогда не видел Анатоля таким разгневанным, — сказал Анри. — Он сказал, что пока жив, будет сохранять церковные колокола и использовать их по назначению.

Они взяли на кухне чашки с горячим шоколадом и вернулись в офис Клода. На манекене мадам Лоро Клод показал Анри, как нужно скреплять ткань, а также показал эскиз платья, которое придумал для Паскаль.

— Разве она не будет восхитительна в этом наряде? — спросил Клод с гордостью.

Анри кивнул, улыбнулся:

— Она говорит, что это будет ее первый бал.

— Первый бал. Ты должен сделать все, чтобы он стал для нее самым прекрасным.

Анри опять кивнул.

— Кажется Паскаль — большая тихоня, — сказал Клод.

— Иногда она стесняется, но когда общается со мной, то болтает без умолку. Ее отец считает, что шум вреден для лошадей, поэтому она всегда говорит шепотом в конюшне. Хотя мы знаем, что лошадям больше нравятся громкие голоса.

— Уверен, лошади любят ваши голоса!

— Мы много говорили о будущем, о том, что она мечтает стать чемпионкой мира по выездке и конкуру и что каждый сантиметр ее комнаты будет заполнен голубыми лентами победительницы. Она хочет, чтобы я стал ее менеджером, придумывал костюмы для шоу на лошадях. Мы будем вместе путешествовать по всему миру, выигрывая соревнование за соревнованием.

— Она много занималась с тренером?

Анри прищурился.

— Я думаю, она не получила ни одного урока, хотя часто присутствовала на них и кое-что понимает в этом виде спорта. Но в любом случае для соревнований ей будет нужна собственная лошадь.

— Мне кажется, она должна брать уроки.

— На следующий год она планирует подрабатывать после школы в городском кафе и накопить немного денег.

Клод открыл ящик стола, нашел чековую книжку и выписал чек на сто евро.

— Это для Паскаль, на первые уроки. Рождественский подарок. Это так плохо — отказываться от своей мечты… Теперь давай подумаем о брюках для наездницы.

До вечера Клод показывал племяннику, как рисовать выкройки для юбок, платьев и брюк. Но самое главное, он научил племянника пользоваться сантиметром. Когда Анри держал старый, пожелтевший сантиметр, Клод пытался стереть из памяти собственные руки, медленно скользящие вдоль тела Валентины во время ее первого визита в мастерскую.

В этот вечер он проводил Анри домой, забрал попугая и отправился ночевать в мастерскую. Где-то во сне он слышал, как гудит неисправный колокол. Завтра он даст Анатолю деньги на починку колоколов собора Нотр-Дам де Сенлис.

Глава 27

Колокола, колокола, больше колоколов. Нет, это не то. Где он находится? Это был телефонный звонок. Он был в Сенлисе, в своей деревянной кровати, окна без штор, в которые пробиваются откуда-то из-за холмов первые лучики солнца. Телефон продолжал звонить. Он дотянулся до сотового, лежащего на прикроватном столике, но звонок исходил от полированного черного аппарата на его рабочем столе.

Голос Жюльетт:

— Клод. Пожалуйста, приходи в больницу. Речь идет о Паскаль. Вчера поздно вечером они с Анри катались на лошадях, и она совершила прыжок, немыслимый прыжок. Она упала. Мы отвезли ее в больницу, сначала все думали, что все обойдется, но теперь… ситуация изменилась. Внутреннее кровотечение. Это так ужасно. Она… приходи сейчас же, пожалуйста. Анри хочет видеть тебя. Приходи.

— Я выхожу, — ответил он.

Семь часов утра. Больница, повторил он самому себе, заглянул в шкаф, чтобы найти какую-нибудь одежду. У него было такое чувство, что он ворует из шкафа чужие вещи. Брюки, которые он схватил, были слишком свободны в поясе. Он вытащил хлопчатобумажную майку и темно-зеленый кашемировый свитер, который ему подарила Жюльетт на Рождество. На локти в свое время он нашил замшевые заплатки.

— Больница, — произнес он, говоря сам с собой. Голос Жюльетт был очень расстроенным…


Свет ламп дневного освещения воскресил в памяти страшный момент смерти матери. Казалось, что прошла вечность, хотя это было весной. Его мать… Что бы она сказала о нем сейчас?

Клод не знал фамилии Паскаль. Как глупо, что он никогда не спрашивал об этом.

— Мне нужно в палату, где лежит Паскаль, — сказало он медсестре.

Он не ожидал, что на лице сестры появится такая печаль. Казалось, что эти сестры должны уметь скрывать свои чувства.

— Палата тридцать, ох, один. Мне так жаль.

Он с удвоенной скоростью устремился к лифту. Из палаты раздавались приглушенные голоса. Насколько все было плохо?

Когда он повернул за угол, то увидел племянника, который сидел и безучастно смотрел на руки. Клод заметил, что они влажные.

Жюльетт сидела рядом в белом плюшевом халате, глаза у нее были красные. Она встала и обняла Клода.

— Перелом шеи, — прошептала она Клоду. Клод увидел на ее глазах слезы. — Никто ничего не мог сделать. Она только что ушла он нас.

Клод вошел в палату. Он узнал Жака, отца Паскаль, который содержал конюшню, Бернара, Анри и Анатоля. Все они сидели в металлических креслах вокруг пустой, неубранной постели. Что может быть печальнее, чем вид недавно опустевших серо-белых больничных простыней? Простыни из дешевого синтетического материала не были достаточно плотными и длинными, чтобы закрыть всю кровать, и валялись теперь скомканные посередине постели. На подушке все еще была видна вмятина от маленькой головы.

Жюльетт вывела Клода из палаты в холл. Она начала плакать.

К ним присоединился Бернар.

— Когда мы позвонили тебе, она еще держалась. Я думаю, ради Анри. Ты бы их только видел. — Бернар хрипло шептал и смотрел вниз. Он вытер глаза. — Они сказали друг другу «до свидания», будто верили, что снова встретятся. Мы видели, как она уходит из жизни так нежно, так тихо. Мы видели.

Они вернулись в палату. Жак встал и подошел к Жюльетт, его лицо было в слезах, голос ломался.

— Почему это случилось, мадам? Почему у меня отобрали моего единственного ребенка?

Жюльетт обняла Жака.

Клод посмотрел на Анри. Племянник сложил руки и прикрывал ими свое еще по-детски маленькое лицо.


Клод вернулся в дом Жюльетт, тишина становилась уже невыносимой. Анри ушел из больницы, младшие были в школе. Не существовало никаких объяснений, никаких подтверждений и никаких «если бы». Выпив чашку кофе, Жак без слов ушел из дома Жюльетт.

— Все что у него было — это дочь. Он только ради нее и жил, — сказал Бернар.

Анатоль присоединился к ним из другой комнаты, покачал головой.

— Анри и Паскаль планировали прожить жизнь вместе, — сказал он.

— Тебе это сказал Анри? — спросил Клод, его глаза были красными.

— Говорил неоднократно. Однажды он спросил меня, сколько будет стоить заключение брака. Я сказал, что это делается бесплатно.

Через поляну Клод пошел к конюшне. Опять начался дождь. Капли стучали по белой жестяной крыше. Он вошел и направился к стойлу Арамана, но тут он услышал голос.

— Все в порядке, Араман. Все в порядке. С ней все в порядке.

Это звучал глубокий голос Анри. Клод заглянул в стойло. Каштановые волосы и коричневый свитер делали Анри незаметным на фоне каштанового окраса коня. Анри прижимался к его шее, рука поглаживала гриву, и он тихо повторял:

— Все в порядке. Все в порядке.

— Анри, — ласково обратился к нему Клод.

Анри спокойно посмотрел на него. У племянника было красное лицо и покрасневшие глаза, но на лице блуждала улыбка. Возможно ли такое?

— Дядя, я вернулся, чтобы приласкать животное.

— Анри, мне так жаль.

— Разве это не лучший жеребец, которого ты когда-либо видел, дядя? Посмотри на его гриву. Посмотри на эти сильны ноги. — Анри погладил ноги коня.

— Да, — ответил Клод.

— Паскаль любила этого коня. Она сказала мне, что всю жизнь мечтала о таком. Ты должен понять, как было хорошо скакать на нем. Это чувство наверное сродни чувству свободного полета, орлиного полета. Посмотри на его ноздри.

Анри взялся за подпругу Арамана, положил голову на плечо коня и начал тихонько плакать. Он резко вытер глаза подолом рубашки — привычка, оставшаяся с детства, когда подол рубашки всегда использовался в качестве носового платка.

Клод выглянул из стойла, он искал глазами Анатоля, но вокруг никого не было. Было тихо, тишину нарушали только капли дождя, стучавшие по металлической крыше, да тихий плач четырнадцатилетнего племянника.

— Я хотел бы еще раз прокатиться на тебе, и чтобы рядом была Паскаль, — сказал Анри, обращаясь к коню. — Можно было бы подняться до облаков и взбить их, как взбивалась подушка под головой Паскаль.

Он продолжал поглаживать большую черную гриву животного. Он перестал плакать, отвернулся, высморкался в подол рубашки и, не обращаясь ни к кому, пробормотал:

— Я не понимаю. Зачем она сделала это?

Клод не отвечал. Глаза Анри пристально смотрели в глаза коня.

— Она знала, что Араман сделает все, что она захочет. Как ей это удавалось? Как глупо. Это так глупо! Я думаю, что ненавижу ее за это. Она разрушила все!

Араман стукнул копытом и закрыл свои огромные черные глаза.

— Она всегда рисковала, не боялась опасностей. Нужно сделать прыжок выше, давай перепрыгнем через забор, через ствол дерева шириной в шесть футов, через дом, говорила она. — Он опять зло вытер нос тыльной стороной руки. — «Давай вместе перепрыгнем через луну» — это означает лишь то, что она хотела прыгнуть слишком высоко. Кажется, она сама хотела убить себя. Как она могла так поступить? Она знала! Как она могла пойти на такой риск?

— Ты знаешь, через что она пыталась перепрыгнуть? — Глаза Анри неестественно блестели. — Ты помнишь ту огромную сосну, которая упала позади нашего дома? Скорее всего, этой сосне было две сотни лет. Я сотни раз повторял Паскаль, что ствол слишком широкий и ветви с обеих сторон — все это чересчур много для прыжка, даже для Арамана. Но она перепрыгнула. Я молился как никогда, чтобы Араман перенес ее, и Араман сделал это. Но для нее этого было недостаточно. Она хотела перепрыгнуть через поваленное дерево там, где над ним возвышались ветви на высоту больше десяти футов, они были похожи на торчащие из скелета кости. Я сказал ей, чтобы она никогда даже не пыталась делать этого, если не хочет погубить коня и себя! Но она не послушалась и пошла на риск. Она не предупредила меня, такой уж она была, я лишь наблюдал. Конь перепрыгнул. Удивительный конь! Никакой другой не смог бы сделать такого. С Паскаль все было бы в порядке, не пытайся она уклониться от высоких ветвей с правой стороны. Именно поэтому она и упала.