– Это история моей болезни?

Она кивает и открывает папку. Некоторые бумаги скреплены вместе. По краям приклеены красные полоски. К задней обложке прикреплен карман с толстой стопкой фотографий. Она достает несколько штук и держит в руках.

– Я хочу показать тебе несколько фотоснимков.

Я пытаюсь взглянуть на них, но доктор Кэллоуэй прячет их, как будто мы играем в покер.

– Чьи это фотографии?

– Твои. Я начну медленно показывать тебе каждый снимок. Как только ты их рассмотришь, я быстро покажу другие. Если какие-то из них покажутся тебе знакомыми, скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

– Откуда они у вас? Кто вам их дал?

Доктор Кэллоуэй опускает снимки.

– Твоя мать. Когда тебя поместили в Фэйрфакс, она дала их твоему врачу в надежде, что ты вспомнишь… что-нибудь.

– Тогда почему я их вижу только сейчас?

– Потому что каждый раз, когда тебе показывали эти фотографии, ты отказывалась на них смотреть.

Я отказывалась? Не могу вспомнить это, но у меня нет причин не верить доктору.

– Ты готова взглянуть на эти фотографии? – мягко спрашивает она.

Когда кто-то хочет повторить свой путь, с чего ему начать?

С начала.

Проблема в том, что я не знаю, где это начало.

Но вот он, мой шанс вторично прожить жизнь через призму снимков.

Я была бы дурой, если бы отказалась, но еще большей дурой, если бы не начала нервничать. Это квантовый скачок из моей повседневной рутины, и я понятия не имею, чем все это закончится.

Я медленно киваю.

– Отлично, – говорит она. – Пора распутать твое прошлое.

Первое фото: мы с Уэсом в день нашей свадьбы. Держась за руки, идем по церковному проходу. Уэс улыбается мне, а я сияю от счастья. Посмотреть на нас – мы идеальная, счастливая пары. По уши влюбленные друг в друга.

Второе: мы с мамой. Сидим на заднем дворе ее дома. Это тот самый дом, в котором я выросла. Мать держит в одной руке тонкую сигарету, в другой – фотографию. Передо мной стопки фотоснимков, а на столе во внутреннем дворике стоят напитки. Мы обе улыбаемся в объектив.

Третье: я в больнице. На мне больничная пижама. Рядом со мной стоит неизвестная блондинка. Я прислонилась к стойке и выгляжу измученной, но очень счастливой.

Как она и обещала, процесс ускоряется. Один за другим возникают новые снимки, все быстрей, быстрей и быстрей. Вскоре цвета начинают сливаться, и я не знаю, где заканчивается одна картинка и начинается следующая.

У меня кружится голова. Я чувствую себя как на американских горках за несколько секунд до крутого поворота. К горлу подступает тошнота. Я опасаюсь, что меня вот-вот вырвет.

– Хватит, – говорю я. Но картинки сменяются еще быстрее. – Я сказала, хватит.

Доктор Кэллоуэй останавливается на фото, на котором изображены мы с Уэсом, но мой разум этого не видит. Он цепляется за все эти воспоминания, цепляется, как голодное животное за еду. Мое сердце бьется со скоростью миля в минуту. Я не в состоянии сделать глубокий вдох. Стены медленно надвигаются на меня, и я чувствую себя в ловушке.

Память затягивает меня, как в воронку, и я с каждой секундой становлюсь все меньше и меньше, в то время как фото увеличивается в размерах и постепенно окружает меня. Кабинет доктора Кэллоуэй тускнеет. Она все еще говорит, но ее слова уже невозможно разобрать.

В моих ушах стоит звон. По краям моего поля зрения возникает яркий, ослепительный свет и вскоре я вижу только его. Я чувствую, что отрываюсь от настоящего и растворяюсь в прошлом. Мой спортивный костюм растворяется, ему на смену приходит летнее хлопчатобумажное платье. Мои волосы блестят, моя кожа начинает сиять. Легкий ветерок щекочет мне кожу. И на моих глазах Эвелин начинает исчезать. Я кричу ей вслед, но, увы, слишком поздно… Меня уже нет.

4

Май 2012 года

В тот день, когда я встретила Уэсли Донована, я понятия не имела, как сложится моя жизнь. Я познакомилась с ним год назад. Мы столкнулись с ним на улице. Буквально столкнулись. Я торопилась, неся букет цветов, который купила у флориста. Я спешила к своей машине и на ходу взглянула на часы. Я хотела вернуться к себе и еще немного прибраться до ужина с мамой. Цветы я хотела поставить в вазу и украсить ими стол, чтобы мать грузила меня хотя бы одной вещью меньше. Знаю, мне следовало позаботиться об этом раньше. Пять часов – худшее время, если вам надо что-то сделать, но у меня в больнице была поздняя смена, и я вернулась домой около шести утра. Я сказала себе, что посплю несколько часов, но в итоге проспала до трех часов дня.

Водители ждали в дорожной пробке. Гудели клаксоны. Радиоприемники орали на всю мощь. Казалось, будто земля дрожит подо мной. Все это жутко раздражало и отвлекало.

А потом я налетела прямо на него. Он тоже торопился, на ходу разговаривая по мобильному. Телефон выскользнул из его руки, упал на тротуар и, пролетев по бетону, остановился рядом с отверстием ливневой канализации. Мои цветы разлетелись в разные стороны.

– Извините, – посетовал он и опустился на колени, чтобы помочь мне собрать все двадцать роз на длинных стеблях.

Одна за другой те вернулись в бумажный пакет. Передо мной был красавец-мужчина, и он бережно собирал мои цветы. Я тотчас оцепенела и уставилась на него. Его белокурые волосы были коротко стрижены на висках и длиннее на макушке. Все пряди лежали волосок к волоску. Светло-каштановые ресницы касались щек, затеняя карие глаза. Он был гладко выбрит, и его скулы четко выделялись на фоне лица. Он взглянул на меня из-под ресниц, и мой мир изменился.

В один миг.

Он смотрел на меня так, словно хотел овладеть каждой частью меня. Безумием было то, что я была не против. Смутившись, я подняла его телефон и передала ему в тот момент, когда он вернул мне цветы.

– Ваш телефон цел?

Он сунул его обратно в карман, пожал плечами и лениво улыбнулся.

– Не имеет значения. Я могу купить себе новый.

Дрожащим голосом я поблагодарила его, а он, прежде чем зашагать прочь, нежно взял меня за руку. В его крупной ладони та казалась такой маленькой, такой хрупкой.

– Уэс Донован, – представился он.

– Виктория Олдридж.

Его пальцы соскользнули с моего запястья, на миг задержались на моей коже, и он пожал мне руку. Одно простое рукопожатие, и мое сердце чуть не выскочило из груди. Я поняла, что хочу увидеть Уэса снова.

Но тут он сказал мне:

– У вас кровь.

Я моргнула, прогоняя туман, которым он меня окружил.

– Что?

Он поднял мой указательный палец, и я увидела, как по его кончику медленно стекает ярко-алая кровь.

– Должно быть, вы укололись о шип розы, – сказал он.

– Думаю, да, – ответила я, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание.

Не спрашивая, Уэс нежно взял мою руку и обвязал ее платком с монограммой. Затем, неся мои цветы, проводил до машины. Я уже почти села за руль, когда он прислонился к машине плечом и, нагнув голову ниже, сказал, что хотел бы увидеть меня снова.

Я сказала «да». Конечно, ответила я. Мне казалось, что только полная дура ответит отказом такому мужчине, как Уэс Донован.

Таков был пролог наших отношений.

Уэс был на десять лет старше меня, мне же было двадцать три. Тогда разница в возрасте меня нисколько не беспокоила. Более того, это было еще одно очко в пользу Уэса. Я даже не заметила, как его непоколебимая самоуверенность поглотила меня. В моих глазах Уэс был олицетворением зрелости. Мудрости. Он знал, чего хочет и когда.

У нас было так много общего: книги, даже наше детство. Мы идеально подходили друг другу.

Он был… само совершенство.

Я же хотела быть той, что ухватила себе недосягаемого Уэса. Когда я говорила, он внимательно слушал, впитывая каждое мое слово. Время от времени он выдавал информацию о себе, и когда он это делал, я неизменно чувствовала себя избранной.

Уэс вырос в Маклине, штат Вирджиния. Он сказал мне, что был единственным ребенком в семье. Его родители посвящали ему все свое время. Он усердно учился, закончил Пенсильванский университет. Затем вернулся в Фоллс-Черч, где стал работать в юридической фирме «Хатчинс и Келли». Его целью было стать партнером фирмы.

Через подруг я узнала, что до меня у него было много женщин. Разве меня это беспокоило? Нет. Скорее, я еще больше возгордилась, что он выбрал именно меня. Меня.

Через полгода мы обручились. Мне нравилось быть его невестой. Это было блаженство. Я отказывалась верить, что проведу остаток жизни рядом с ним. Я все время ждала подвоха, что кто-нибудь скажет мне, что все это всего лишь сон.

Мы наметили дату на 18 мая.

Я хвасталась своим обручальным кольцом, с гордостью демонстрируя его всем и каждому. Я ощущала себя победительницей. Возможно, даже слишком высоко задирала нос – я сделала то, чего не смогла до этого ни одна женщина. У меня был Уэс. Но что еще лучше, у меня была его любовь.

Я всегда хотела свадьбу на открытом воздухе, на заднем дворе дома моей матери, вечером, на закате. С белыми стульями и фестонами прозрачного тюля между рядами. В конце прохода будет арка из цветов. Ветви огромных дубов, что росли вокруг нашего участка, будут украшать фонарики.

И я все это получила.

В присутствии сотни наших самых близких друзей и родственников за двумя большими дубами мы сказали друг другу «да». Взявшись за руки, мы прошли по проходу. Казалось, улыбка на моем лице будет сиять вечно. Не знаю, была ли я когда-либо счастливее в моей жизни.

Я замужем.

Мы муж и жена. Мне с трудом в это верилось.

Мои родственники улыбались нам. В толпе гостей были также мои друзья: с одними я вместе росла, с другими познакомилась в колледже. Были там и подруги моей матери по ее клубу. Пришло довольно много друзей Уэса, а вот его родственников можно было пересчитать по пальцам.

Я кивала и улыбалась всем. Мое сердце стучало как бешеное. От счастья я была вся на чистом адреналине.

Идя по проходу, я отсчитывала шаги.

Двадцать четыре шага.

В конце прохода Уэс поднял вверх наши руки с переплетенными пальцами. Фотограф едва успевал щелкать фотоаппаратом, делая снимок за снимком.

Уэс посмотрел на меня. В солнечном свете его белокурые волосы отливали золотом. На лоб упала непослушная прядь. Карие глаза искрились весельем.

Мы оба светились счастьем и даже не пытались это скрывать.

Чего фотограф не уловил, так это того момента, когда мы, пройдя по дорожке, свернули в сторону внутреннего дворика. Кусты роз и прочая зелень на миг скрыли нас от глаз окружающих.

В душе я была этому рада. Единственный миг, когда мы оказались наедине. Я уже коснулась первой ступеньки, когда Уэс схватил меня за руку и, удерживая на месте, прошептал мне на ухо:

– Я буду любить тебя до самой смерти.

5

Июнь 2012 года

– Как поживает счастливая пара?

Я сделала большой глоток лимонада и застенчиво улыбнулась.

– Прекрасно.

– О, Виктория, не красней, – сказала мама, просматривая фотографии. – Теперь вы муж и жена.

Муж и жена. Супруги.

Всего несколько дней назад мы с Уэсом вернулись из медового месяца, проведя две чудесные недели в Париже. Это было блаженство! Мы проводили каждое мгновение вместе, не думая об окружающем мире. Все заботы мы оставили, как только вошли в самолет. И хотя теперь мы снова были дома, вернулись к работе и вновь вошли в повседневную колею, нас все еще окружал заряд электричества. На дежурстве я постоянно смотрела на часы, отсчитывая часы и минуты до того мгновения, когда снова увижу его.

– Взгляни. – Мать подтолкнула ко мне фотоснимок. – Мне нравится, как ты здесь получилась.

Я взяла фото и посмотрела на себя. Я буквально лучилась счастьем.

– Мне тоже.

– А можно его сделать в формате восемнадцать на двадцать четыре?

– Мам, есть целая стопка фотографий, которые ты еще не просмотрела.

– Не имеет значения. Это мое любимое фото. Я уже это вижу.

Моя мать была на седьмом небе от счастья. Она была типичной женой, которая, увы, родилась на свет не в свою эпоху. Когда женщины сжигали бюстгальтеры и боролись за равные права с мужчинами, она мечтала о том, какая у нее будет семья. И она ее получила: мужа, сына и дочь. Идеальную семью. Ей нравилась замкнутая жизнь домохозяйки, и она ожидала, что я захочу того же самого. Она воспринимала мои годы в колледже как некий бунт, кошмарное черное пятно на моей биографии. Она не понимала, почему я не хочу довольствоваться супружеской жизнью. Я же отказывалась понять, почему до нее не доходит, что я уже довольна тем, что у меня есть.

Впрочем, мое замужество нанесло на это позорное пятно слой чистой, белой краски.

Я продолжала просматривать фотографии, улыбаясь каждой из них. Моя мать была более придирчивой. Надев очки, она внимательно рассматривала каждый снимок, время от времени бормоча себе под нос: