Барбара Картленд

Монетка на счастье

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Боже, что за ужасный вид у меня! — воскликнула достопочтенная[1] миссис Уикем, разглядывая себя в зеркале с золоченой рамой, стоявшем на туалетном столике.

— Как может мадам такое думать! Мадам прелестна, несравненна! — воскликнула в ответ модистка. — Взгляните только, эта шляпа так оттеняет золото волос и дивную прозрачную кожу мадам.

Элоиза Уикем вытянула губы трубочкой, повернулась в одну сторону, в другую, алый рот раскрылся в мимолетной улыбке, и она проговорила:

— Чудесно, беру их все. Однако не вздумайте, любезнейшая, докучать мне присылкой счетов — одному господу известно, когда вам будет заплачено.

— Мадам бесконечно добра.

Модистка заулыбалась и знаком велела помощнице собрать пустые картонки. Заказ стоил долгой поездки из Лондона, а что до оплаты — вполне ясно, что высокородная заказчица отнюдь не шутила, предупреждая о бессмысленности присылки счета, но модистка понимала — в конце концов ей будет заплачено.

К тому же мастерица обретала славу модистки всеми признанной великосветской красавицы. По сути дела, весь Лондон судачил о миссис Уикем, только и разговоров было, что принц увлечен прелестной вдовушкой из Оксфордшира.

Однако помыслы миссис Уикем, глядевшей на свое отражение в зеркале, были устремлены не к принцу Уэльскому — первому джентльмену Европы, — а к совсем иной персоне.

Не зря вот уже три года она вращается среди сент-джемсского[2] бомонда, она прекрасно сознавала, сколь эфемерна королевская благосклонность. Ей уже доводилось видеть принца влюбленным в очередной раз, потом разлюбившим — пусть сегодня он и клянется, что потерял от нее голову, завтра, вполне вероятно, появится новое лицо и новое увлечение любвеобильного хозяина Карлтон-хауса[3].

Нет, думала про себя Элоиза Уикем, она будет вести более тонкую игру.

Она поднялась с резного кресла у туалетного столика и, охорашиваясь, посмотрела в зеркало. Фигура у нее безупречная! Не каждая женщина ее возраста может позволить себе новомодные платья с высокой талией в стиле греческой туники, которые с приходом Наполеона к власти стали носить в Париже. Она все еще стройна, как юная девушка, — тонкая талия, высокая грудь, чистая кожа лица, будто она всегда спит на свежем деревенском воздухе, а не в лондонском тумане и дыме.

И все же — тридцать семь. Элоиза Уикем ни на миг не забывала, что с каждым днем она все ближе к сорокалетию. Сама мысль об этом вселяла в нее ужас. Каждый день она искала на своем лице первые следы тонкой, словно паутина, сетки морщин, которая неизбежно появится вокруг больших синих глаз.

Чего можно ждать в тридцать семь лет? Лишь увядания, старости, растущих долгов, ведь они неумолимо обрушатся на нее, если только (тут Элоиза тяжело вздохнула)… если только она не найдет себе мужа!

Она резко отвернулась от зеркала и подошла к окну. Гладкий зеленый газон плавно спускался к ручью, который вился по веселым зеленым пашням. Вот-вот зацветут каштаны, яблони и вишни уже стоят в цвету, нарциссы покачивают головками в густой траве, где кончается газон.

Скоро распустится сирень, превращая сад в свежее и благоуханное чудо красоты, какое можно увидеть лишь в Англии.

Но глазам Элоизы Уикем открывался иной, весьма прозаический пейзаж — деревья, которые нужно проредить и постричь, кустарник, требующий по меньшей мере еще несколько садовников для содержания его в должном виде, поросшая мхом терраса с обваливающейся балюстрадой. Элоиза отвернулась в раздражении. Сад запущен, дом обветшал и нуждается в ремонте. На все требуются деньги, деньги, деньги — а у нее ни гроша.

— Фу, ненавижу деревню!

Она произнесла эти слова вслух, и ею овладело внезапное желание приказать, чтобы тотчас же подали карету, и укатить назад в Лондон. Но Элоиза решительно подавила в себе этот неразумный порыв. Оставаться здесь было частью ее плана, давно и хорошо продуманного, и теперь следовало вооружиться терпением, чтобы план не сорвался.

Пройдя в другой конец комнаты, она резко дернула звонок, но прошло несколько минут, пока явилась старуха-горничная в домашнем чепце.

— Наконец-то, Мэттьюс, — сердито проговорила миссис Уикем. — Я звоню несколько минут и уж подумала, звонок сломался.

— Не сломался, сударыня, — отвечала Мэттьюс. — По правде говоря, я чуть от этого дребезжания не оглохла.

— В таком случае где же вы были?

— Шоколад вам готовила. Рук-то у меня только две, и у нас прислуги не хватает, сами знаете.

Мэттьюс говорила с прямотой, присущей старым слугам, и госпожа ее удержалась от сердитого замечания, так и просившегося на язык. Она прекрасно знала, что Мэттьюс — надежный человек и, несмотря на несносную медлительность, отлично делает свое дело.

— Хорошо. Поставьте шоколад на стол, — приказала она. — Надеюсь, он не успел остынуть, пока вы его несли.

— Не остыл, горячий, — заверила Мэттьюс. — Вы за этим звонили?

— Вовсе нет! Я хотела спросить, нет ли мне письма или какого-нибудь известия.

В вопросе звучал неподдельный интерес. Мэттьюс, как нарочно, медлила с ответом.

— Я, когда из кухни выходила, — начала она, не спеша, — и впрямь заметила во дворе какого-то ливрейного грума. Надо бы подождать да спросить у него, кто он такой и что здесь ему надобно, только звонок трезвонил вовсю — вы, сударыня, похоже, очень торопитесь. Вот я и подумала: пойду-ка наверх, коли такая спешка.

— Ливрейный грум! Ах, Мэттьюс, он, наверно, с запиской. Скорей пойдите узнайте, чей он. Поживей!

Элоиза в нетерпении топнула ногой, а Мэттьюс невозмутимо побрела выполнять приказание. Прелестной миссис Уикем не оставалось ничего, как взволнованно расхаживать по вытертому ковру, страстно надеясь увидеть на груме сине-серую ливрею того посланца, которого она ожидала в смятении все эти дни, ради которого примчалась в свое поместье.

Она мельком взглянула на себя в зеркало. Розово-белый, голубой с золотом цвета. Своей прелестью она напоминала дрезденскую фарфоровую статуэтку, и лорд Вигор не раз ей повторял, что его восхищают женщины с такой внешностью.

Но достаточно ли одного восхищения, спрашивала себя Элоиза в мучительном раздумье. Достаточно ли для полной уверенности, что он пожелает дать свое имя и богатство той, кого, предлагая за нее тост на обеде в Ваксхолле[4], называл «Несравненной»?

Вот уже три месяца его внимание безраздельно принадлежит ей. Он ревнует ее ко всем и каждому. Да, и к принцу тоже. Однако до того, чтобы предложить «Несравненной» вместо любовной связи более надежный союз, дело еще не дошло.

Элоиза Уикем была совсем не глупа. Она прекрасно знала, что в клубе Уайтс[5] ставят пять против одного, когда речь идет об успехе ее матримониальных замыслов в отношении Вигора. Тем не менее она не теряла надежды и, дабы подтолкнуть его к окончательному решению, предприняла отчаянную попытку — уехала прочь из Лондона.

Дверь отворилась, и Элоиза встрепенулась, словно птица.

— Кто же это, Мэттьюс? Что он сказал? Он принес письмо?

Вопросы сыпались градом, и, прежде чем нерасторопная Мэттьюс успела ответить, госпожа подбежала и схватила с серебряного подноса большой белый конверт.

Одного взгляда на письмо было достаточно — она узнала знакомый почерк. Издав торжествующий крик, она прижала послание к груди. Потом дрожащими руками вскрыла конверт и, пробежав глазами несколько строчек, сообщила в полном восторге:

— Он здесь, Мэттьюс! Он последовал за мною! Остановился в гостинице в Вудстоке и просит позволения нанести мне сегодня же визит. Ах, Мэттьюс, Мэттьюс! Я победила! Клянусь, это победа!

— Грум ответа ждет, сударыня, — невозмутимо напомнила Мэттьюс.

— Да, да, он должен вернуться с ответом. Что ему сказать? — Элоиза Уикем поглядела на Мэттьюс широко раскрытыми глазами. — Я приглашаю лорда Вигора к обеду. При свечах комнаты выглядят красивее. Пусть садовники поставят цветов в гостиную, а я надену зеленое муслиновое платье, новое, только что из Парижа. Буду выглядеть совсем по-весеннему — простота и молодость.

— Значит, к обеду ждать гостя? — спросила Мэттьюс.

— Гостей, глупая. Неужели я стану приглашать его одного и дам ему повод заподозрить, будто я сюда примчалась заманить его в ловушку? Нет, будет званый обед. Кто же сможет приехать? Мальборо — они, я знаю, сейчас тут. Баркли — непременно пожалуют, если позову. Кого еще? Нас должно быть по меньшей мере восемь человек. — Помолчав с минуту, Элоиза поднесла руку к лицу. — Ну конечно! Как же я могла забыть! Леди Берил Найт уже переехала в Замок. Клиона вчера сказала, что видела ее на верховой прогулке. — Клиона! — Миссис Уикем вдруг смолкла, приложив пальцы к губам. — Я совсем забыла о Клионе, — произнесла она другим тоном.

— Так я и подумала, — откликнулась Мэттьюс.

— Но ведь она еще ребенок, разве можно ей сидеть за столом с гостями?

— Мисс Клионе восемнадцать исполнилось в прошлом месяце. Небось помните, я вам тогда писала, мол, про день ее рождения не забудьте.

— Я получила письмо и отправила подарок, — ответила с вызовом миссис Уикем.

— Не больно-то подходящий, сударыня. Платье оказалось мало, да и фасон детский.

— Откуда мне было знать, что девочка так выросла, — сердито заметила госпожа. — Когда я уезжала отсюда, она была еще крошка, играла в куклы. А теперь это цветущая взрослая девица.

— С вас ростом, сударыня, и, уж не серчайте, очень на вас похожа.

— Похожа на меня!

Элоиза с каким-то трепетом повторила эти слова и почти инстинктивно обернулась к зеркалу. Да, Клиона вылитый ее портрет. Она заметила это сразу, войдя в дом после трехлетнего отсутствия и увидев ожидавшую ее дочь.

У Клионы тот же изящный овал лица, те же светлые золотистые волосы, нежная белая кожа, персиковый румянец, пухлые, яркие, как вишня, губы. И она молода, молода, молода!

— Что мне с ней делать, Мэттьюс?

— Она ваша дочь, сударыня, и любит вас.

— Знаю. Но вы должны понимать, Мэттьюс, — я не могу объявлять на весь свет, что у меня восемнадцатилетняя дочь.

— Негоже мисс Клионе жить здесь столько лет одной-одинешеньке. Кроме меня, у нее и нет никого. Уж я ради нее старалась, ходила за ней все эти годы, словно нянька. А теперь пора ее в свет вывозить.

— Нет, сейчас не время! — вскричала Элоиза. — И не сегодня вечером тем более — ведь у меня будет лорд Вигор. Посидите с ней наверху и не выпускайте никуда. Говорите ей что угодно, но держите ее там.

— Кого, мама?

Миссис Уикем и старая служанка поспешно обернулись с виноватым видом — обеим было неловко, что их разговор услышали.

Клиона Уикем, несомненно, очень походила на мать, но если красота Элоизы во многом зиждилась на искусстве парикмахера, ухищрениях косметики и мастерстве отменной портнихи, то Клиона была естественна, как сама весна.

На ней было голубое ситцевое платье, изношенное и немодное, выцветшее от стирки и намного не достающее до пола, на плечах дырявый шарф. Платье мало и слишком узко для прелестной юной фигуры, в которой угадывались будущие роскошные формы.

Но Клиона вовсе не казалась смешной в своем нелепом наряде — скорее он оттенял блеск ее красоты.

— Кого Мэттьюс должна держать где-то там, мама? — повторила она вопрос. — Неужели тут снова появилась полоумная бедняжка Полли? В последний раз она нас измучила вконец, мы даже подумывали обратиться в магистрат, чтобы приняли какие-то меры.

— Мэттьюс мне как раз об этом и рассказывала, — сказала Элоиза. — А я, как ты знаешь, не выношу сумасшедших. И послушай, Клиона, мне нужна твоя помощь. Я сегодня даю обед, пусть Генри поедет в Бленхейм и пригласит чету Мальборо, а Джордж — к Баркли и передаст им мое приглашение. Их поместья в разных концах, и понадобятся обе лошади, а тебе не трудно пройти через парк к Берил и попросить ее быть моей гостьей?

— Конечно, мама, я сделаю это с удовольствием, — ответила Клиона. — Я видела Берил в среду — она такая красавица. На ней была амазонка из алого бархата и алое перо на шляпе. Мне хотелось поговорить с ней, но я не решилась.

— Ну что же, если не хочешь ее видеть — оставь записку у привратника.

— Нет, очень приятно с ней повидаться. Глупо быть такой стеснительной — ведь я знаю ее всю жизнь. Конечно, она старше меня, но в детстве мы вместе играли, и я всегда считала ее своей ровесницей. Когда я узнала, что она сбежала из дома и обвенчалась в Гретна Грин, я сперва даже не могла этому поверить.

— Она поступила крайне неразумно, — резко заметила миссис Уикем, — и, если угодно, Берил неслыханно повезло, что ее мужа так скоро убили на войне.